Король-Бродяга (День дурака, час шута) (СИ) - Белякова Евгения Петровна - Страница 16

Словом, мы занимались выживанием, находя время и развлечься, и узнать новое, и посмеяться… Особое удовольствие мы получали от городских праздников, когда нам доставались красочные, пышные зрелища и бесплатная похлебка в каждом из Храмов. Так недели шли за неделями, наступая передним на пятки… Прошел почти год с того дня, как я встретил в подворотне горбоносого парня, его нож и Хил.

В один из душных дней середины лета, мы с моими маленькими крысятами пошли смотреть на Праздник Цветов И Благословения Всех Богов.

Я вымыл их в фонтане на небольшой площади, под пристальным взглядом луны, ночью. Заранее, потому что днем воду охраняли. И строго настрого запретил им пачкаться, даже в отходах рыться не позволил. Достал с чердака запасенное на черный день крысиное мясо, и мы устроили небольшой пир.

В заброшенном доме на краю города, под вой бродячих псов, этот пир был в вечности, в нигде и никогда, вне времени, просто потому что все было на своих местах. Маятник достиг наивысшей точки, и теперь замер — на миг, на целую ночь! — чтобы потом понестись в обратную сторону.

— Я видел однажды, давно, — внезапно ударился в воспоминания Горри, — там, откуда пришел Джок, как люди благородные всякие еду едят этими… Ну, зубастыми…

Он оттопырил два пальца и со смехом ткнул ими в жилистую крысиную ногу.

— Вилки, — проворчал я сквозь жесткий хвост, пытаясь прожевать мясо, воняющее паленым волосом, и одновременно не слишком зацикливаться на его вкусе, — это, малыш, называется вилка.

— Это богачи так едят. А вы видели, что они едят? Такие штуки в сахаре, и еще маленьких птичек, запеченных в тесте, и разные там вина… — Гор продолжал болтать; он привык, что его редко слушают и не обиделся бы на пожелания заткнуться, но в этот вечер… О, в этот вечер мы чувствовали себя почти сытыми, вполне счастливыми, и поэтому позволили себе расслабиться и помечтать.

— Еще они держат под кроватями специальные горшки, чтобы туда проваливались духи, мешающие спать…

— Ночные горшки, — меланхолично пояснил я, — в них ссут, когда приспичит, и духи тут совершенно ни при чем… хотя, если рассматривать этот вопрос аллегорически… иногда переполненный мочевой пузырь чертовски мешает спать, куда уж там духам…

Ребятня посмотрела на меня с уважением. Еще бы! Ведь я знал целую кучу абсолютно бесполезных вещей, понятия не имел о необходимых и важных, и до сих пор был жив.

Им и в голову не приходило спросить меня, откуда я знаю про горшки и вилки, или о другом; они просто принимали меня как данность, со всеми моими аллегориями и странностями. И за это я их любил.

Хил прислонилась ко мне спиной, и играла пальцами — указательный на большой, указательный на большой, довольно щурилась и мурлыкала, как котенок. Остальные увлеченно слушали Гори; Занг сверкал то зубами, то белками глаз, Цин невозмутимо, как и полагается южному парню, плел из травы шапочку для Малого, а Йочи спала в уголке, свернувшись калачиком. Почти семья. Только вместо родственных связей — вычурное переплетение ниточек судьбы, нужда и голод, смех и забота друг о друге.

Мы сидели там, вокруг костра; и над нами светили звезды — сквозь провалившуюся крышу старого особняка, сквозь разогретый за день воздух, сквозь небесные сферы, звенящие, когда Боги танцуют на небе. Отсветы пламени мелькали огненными духами в черных провалах стен, между плит пробивалась трава, и чувство защищенности охватило меня и сжало в своих объятиях, словно напоследок, перед тем как уйти — надолго, может, навсегда…

Утро началось непривычно тихо, но потом рокот толпы захлестнул даже забытые людьми и Богами районы, где мы обитали. Я поторопил детей, собрал их в кучу, расчесал им волосы пальцами и велел не отставать. Хилли я нес на руках.

Мы, ловкие и быстрые, знающие все закоулки, даже опоздав к началу церемонии, заняли самые лучшие места, выбравшись из темной дыры прямо под носом у стражей. Те, однако, никак на нас не отреагировали, хватало других забот — в самом начале улицы Трех Фонтанов разворачивалось действо, по красоте и вычурности далеко превосходившее те пиры, что я давал в своем замке давным-давно… Легкий укол зависти, открытый рот, но все быстро прошло; я посадил Хил себе на плечо и всецело отдался удовольствию от увиденного.

Сначала из Храма Матери вышли младшие жрецы в набедренных повязках. Они рассыпали вокруг лепестки роз и слаженно пели. Откуда-то издалека, на краю слуха, раздались звучные возгласы труб, и низкий гул заставил мои зубы задребезжать в унисон. Из отверстой пасти храма потянулся запах, сладкий и тяжелый, и вслед за ним, плывя в клубах густого дыма от сжигаемых трав, вышли средние жрецы. Дородные, умащенные благовониями, они были одеты лишь немногим больше, чем храмовые мальчишки; на их тюрбанах звенели кольца, животы колыхались в такт шагам. Поступь их была так горделива и преисполнена собственной значимости, что становилось ясно: они искренне верят, что выносят из Храма не только свои тела, но и частичку Божества в себе. За ними, в окружении Воинства Матери (специально отобранных молодцов с кожей чернее сажи и причудливыми топорами в руках), выступали Старшие. Золото, цветы и перламутр украшали их высохшие, сморщенные тела, в руках у Главного были символы Матери — серебряный горшок без дна и рогатая луна. Замыкала эту процессию жертвенная телка, шедшая враскачку, блестя лоснящейся шкурой, даже и не подозревая, куда и зачем ее ведут. Рога ее были позолочены.

В Храме Матери не было ни одной жрицы. Я пытался выяснить у детей, почему Богине не служит ни одна женщина, но так и не смог. Все, чего я добился — это туманных объяснений насчет Сынов, и того что каждая женщина итак являет собой частичку матери, и служит ей еженощно и ежедневно, а вот Жрецы… Когда мне рассказали, что эти глупцы делают во славу Матери со своим мужским достоинством, я решил резко пересмотреть свои взгляды на жертвенность.

Скопцы тянулись мимо нас, все одинаково степенные, и все никак не кончались. Меня слегка замутило от благовоний, но детям нравилось — они ведь еще и мне объясняли, что происходит, а это возвышало их в собственных глазах. Не только ты, читалось в их взглядах, когда они шептали мне об особенностях церемонии, знаешь что-то важное, здесь ты чужак, наслаждайся же видом этого таинства… У меня и в мыслях не было лишить их этого невинного удовольствия, хотя бы потому, что меня действительно все восхищало. Вот только запах… Я нюхнул свое предплечье, и ароматы, которые впитала кожа (солнца, пота, пыли, паленой крысятины и специй с базара) помогли мне дождаться конца процессии. Толпа, приветственно гудящая, как растревоженный улей, потянулась вслед телке, двигаясь на почтительном расстоянии, не преступая невидимую черту.

Люди благоговейно складывали руки лодочкой у лба, когда мимо проходили Старшие Жрецы. Некоторые кидали им под ноги подношения — цветы, фрукты, кусочки разноцветных тканей. Я видел, как мать положила на дороге у жрецов своего младенца. В отличие от тряпочек, его заметили (не Старшие, а трясущие телесами толстяки, потому что старикам в золоте и драгоценностях вообще не было ни до чего дела, кроме своего скрипящего шага) и младенец был подхвачен. Один из Средних зажал его под мышкой, и пошел далее, не сбив ни шага, ни дыхания, ни выражения глаз.

— Если б наш младенчик дожил до этого дня, мы б отдали его Жрецам. Все лучше, чем… — озабоченно шмыгнул носом Горри.

Мое потрясение пришлось оставить там, где мы стояли — потому что Хил требовательно заколотила пятками мне по груди, призывая двигаться вместе со всеми. Я философски пожал плечами, она же, решив, что я 'брыкаюсь', дернула меня за ухо.

— Жиок… — Она коверкала мое имя на южный манер, а я не поправлял ее, и вслед за ней все ребята начали называть меня так. Мне понадобилось несколько месяцев изучать тонкости воровского жаргона Дор-Надира, чтобы понять, что мое имя созвучно слову, обозначающему 'худой башмак' или попросту 'дурачок'.

— Что?

— Жиок, сейчас нас в сторону ототрут, и самого главного не увидим.