Король-Бродяга (День дурака, час шута) (СИ) - Белякова Евгения Петровна - Страница 34

Я улыбнулся, легко и просто, как дышал, так же легко, как нес в объятиях лучшую часть моей нескончаемой жизни.

Пришлось, как всегда, подниматься по обвалившейся лестнице; пахло листьями и мокрым камнем, так знакомо и больно… я уложил Хилли на папоротник. Провел рукой по ее слипшимся от пота волосам, тронул легонько скулы, губы, подбородок. И сказал:

— Жди. Я вернусь.

Я знал — она не уйдет. И еще я в кои-то веки абсолютно твердо знал, что мне делать.

Потом быстрым шагом вышел из здания, знакомый запах которого навеял воспоминания, до того момента тщательно упрятанные в самой глубине души. И направился в Академию.

Стражник, дремлющий у ворот, удивился моему раннему возвращению. Ухмыльнулся, вспоминая давнюю историю с Пухликом, и подвинул створку ворот, открывая узкую щель. Я заставил себя улыбаться, и идти ровно — мне пришлось опять сменить маску, а, делая это так часто, я зарабатывал головную боль и разбитость на всю следующую неделю. Но, честно говоря, такое далекое будущее меня мало волновало.

Я тихонько прокрался мимо спален студентов, лекционных комнат, лаборатории и библиотеки. Пришлось дать значительного крюка, обходя комнату Асурро, но я не хотел рисковать, этот всезнайка вполне мог почувствовать меня и мое возбуждение, как если бы я бил в барабаны и орал во всю мочь. По пути я заглянул лишь в алхимическую лабораторию, и взял оттуда два больших хрустальных сосуда, и один — громадный.

Теперь — вниз, в заброшенное крыло, в подвал. Пусть позже, но я все-таки добрался до нужного мне помещения.

Подойдя к саркофагу, я очень осторожно, почти не дыша, опустил на пол хрупкую ношу, и зажег в воздухе огонек, дающий свет не более, чем масляная лампа. Потом стал коленями на последнюю ступеньку постамента, и вперился взглядом мутный бок этого подобия гроба.

Несколько секунд — и я проплавил небольшое отверстие, откуда тут же потекла тягучая, словно мед, субстанция. Я подставил под нее один из сосудов и принялся ждать.

Время, если это возможно, текло еще медленнее, чем серебристая жидкость. Через час наполнился первый сосуд, я заткнул его пробкой и подставил следующий.

Я не был уверен, что, отняв подобие жизни у одного, смогу дать ее другому. Я просто делал то, что почитал правильным в тот момент.

На рассвете я закончил, подхватил все три емкости, и по-крабьи двинулся к выходу. На Ньелля я даже не взглянул. Меня беспокоило одно — как я пронесу субстанцию мимо стражника? В конце концов, пришел к выводу: никак. Я, как ребенок, разбирался с проблемами по мере их возникновения. Никакого планирования, все на быстром биении сердца и сбитом в рваный ритм дыхании.

Вместо того, чтобы идти к воротам, я прокрался в садик с фонтаном. Решетку, у которой проходило большинство свиданий, я выбил заклинанием, и она, дымясь, упала наружу. Грохотала она при этом, как полк солдат на марше, но я уже убегал, не желая обращать внимания ни на что вокруг.

Хилли дождалась меня. Над ее головой снисходительно улыбались красавицы с фрески. На последнем рывке я перенес все необходимое в тайный альков в стене; видимо, там когда-то скрывались от посторонних глаз жаждущие уединения фаворитки гарема. Камень оказался на удивление прочным, ни одна из стен этого убежища не обвалилась. Я приступил к самому главному.

Мне пришлось долго пялиться на узкое горло самого большого сосуда, чтобы прозрачный камень, из которого он был выточен, расплавился, потек и раздался вширь. Потом я уложил Хилли в позу зародыша — руки обнимают ноги, подтянутые к груди, — и аккуратно поместил ее внутрь сосуда. Сузил горлышко, бережно перелил туда субстанцию и сомкнул уста сверкающего хрусталя. В сияющей, лунной жидкости белело ее лицо, и, казалось, она спит уже вечность…

Завершая сегодняшнюю безумную ночь, я завалил камнями вход в альков, и, мокрый насквозь, упал на пол. Надо мной скалились разломы купола, и с этих каменных зубов на лицо стекала роса с явственным привкусом плесени. Теперь она дождется меня, а я ее.

В Академию я явился разбитый, с остановившимся взглядом, но обновленный и свободный от всего — и от страхов в первую очередь. А еще — довольный тем, что у меня получилось сделать то, что задумал. И пускай теперь хоть кожу ленточками снимают.

Не успел я сладко захрапеть в своей кровати, как меня разбудили.

***

Глава Кафедры Порядка и Дисциплины самолично запер за мной дверь тюремной камеры, погремел в нерешительности ключами… потом все же спросил: осознаю ли я, что опозорил и себя, и всех своих предков? Я сказал бы ему, что еще много лет назад в прямом смысле плюнул на всех без исключения предков, пройдясь по Королевской галерее портретов, ибо решил, что слишком тяжело тащить на себе груз родового долга перед двумя сотнями венценосцев, но передумал. Во-первых, я слишком устал, а во-вторых — Пухлик не смог бы больше гордиться и стыдиться своего баронства.

Я уснул, как ребенок.

На следующий день меня посетил Асурро.

Он присел на край лежанки (которой я так и не воспользовался, уснув прямо на полу), закинул ногу за ногу и скрестил тонкие пальцы на колене. Осмотрел малюсенькую камеру, мокрую и грязную, но никак не выразил своего мнения по этому поводу, если оно у него и было.

— Вся Академия бурлит… — безо всякого выражения сообщил он.

— Тщу себя надеждой, что из-за меня, — буркнул я.

— Именно, мой друг. Аффар вне себя от злости, грозится отчислить тебя без права восстановления, так что можешь сделать еще одну зарубку на своей наглости.

— Так и поступлю, — пообещал я, — как Пухлик? То есть, я хотел сказать, Фасмик…

— Бушует у кабинета Главы Академии. Требует тебя выпустить.

— А…

Асурро, не меняя позы и выражения лица, умудрился показать, что чрезвычайно доволен мной, вернее, тем, что я не изменил его представлению обо мне, как о несносном парне, устраивающем хаос везде, куда дотянется.

— Меня удивляет одно — почему ты даже не попытался замести следы? Твое присутствие там просто пылает для всех, кто способен видеть.

Я пожал плечами.

— Вообще-то я просто не подумал об этом…

— А, значит, — подхватил мой учитель, — ты был либо в растерянности, либо в состоянии волнения…

— Уж точно не первое, — ухмыльнулся я, — я прекрасно знал, что делаю.

Асурро чуть двинул левой бровью.

— Я обещал, что не буду тебе говорить, но ты же знаешь — я никогда не упущу случая насолить Аффару… — Асурро захихикал глазами, и мне сразу стало ясно: наш дисциплинный Глава стоит за дверью, подслушивая. — Ты не мог знать, но когда ты проделал дырку в саркофаге, профессор Ньелль…

Зазвенели ключи, и дверь распахнулась с такой скоростью, будто Аффар стоял там, в полной готовности, засунув ключ в скважину. Он покраснел и пыхтел, как чайник на огне.

— Профессор! Я просил Вас!

— Я, собственно, не совсем понял, — наивно нахмурился мой друг и учитель, — о чем вы меня просили умолчать — о том, что Джоселиан сделал дырку, о том, что он сделал ее в саркофаге, или о том, что глава Кафедры Предсказания…

— Аг-г-р-р-х! — выдал на пределе мощности легких Аффар и сделал руками движение, очень смахивающее на удушение.

— Я, собственно, все… — с достоинством сообщил Асурро, и, подмигнув мне, величественно поднялся с кривой кровати, — Если я Вам понадоблюсь, я у себя в кабинете.

И проплыл мимо багрового коллеги — неторопливо, плавно.

Глава Кафедры порядка проводил его буравящим взглядом и повернулся ко мне. Было видно, что слова, которые он должен произнести, застряли у него в горле. Для того чтобы сказать их, он прокашлялся — шумно и с присвистом.

— Тебя вызывают. Иди за мной, и если ты выкинешь что-нибудь… эдакое, я… я… Тебе не поздоровится.

Я преувеличенно страдальчески вздохнул и пошел за ним, на протяжении всего пути почтительно лицезрея звездочку, болтающуюся на серебряной цепочке, прикрепленной к верхушке его тюрбана. Аффар дышал, как раненый боров, но с каждым шагом успокаивался все больше, причем — непонятно почему. По моим расчетам, к концу нашего пути, длинного или короткого, он должен был оказаться по меньшей мере в злокипучей ярости. Или даже в смертоубийственном страшнобешенстве.