Король-Бродяга (День дурака, час шута) (СИ) - Белякова Евгения Петровна - Страница 43

Я обеспокоено осмотрел Мика, нашел его весьма похудевшим (что ему шло), и утомленным, что, естественно, его портило.

— Друг мой, не кажется ли тебе, что мы пытаемся прыгнуть выше головы? — спросил я, пуская дым колечками.

— Мне лично не кажется, — пожал плечами Мик. В отличие от меня он не выделывался, и выпускал дым тугой струей, прямо перед собой.

— У меня скоро ум за разум зайдет… но знаешь — мне это нравится… — и мы переглянулись с легкими улыбками. И тут, даже несмотря на, хоть и несколько душный, но прекрасный вечер, хорошую компанию и вкусный табак, я почувствовал неприятное покалывание в груди. Где наша юношеская бесшабашность? Озорное веселье? Мы стали унылыми и скучными… Ну я то, понятно, наконец-то начал взрослеть (или стареть), но Мик… Мику ведь всего двадцать один год — да, я знал, он уже не мальчик, но… Я посмотрел на друга и, чуть прибавив мысленно морщин и седины представил, что ему сорок… И удалось мне это сделать до дрожи легко.

— Мик, а все-таки мы с тобой как-то увяли… нету прежней прыти, отваги… желания сделать что-то великое, геройское, а? — я и сам не знал, к чему веду, но он, похоже, прислушался. Отнял мундштук ото рта и в глазах его сверкнули искорки смеха.

— Геройское, говоришь? — протянул он. — Вроде того, как мы с тобой пошли смотреть на Ньелля?

— Ага, — обрадовался я, — а помнишь, как мы?…

Вечер с кальяном превратился в вечер воспоминаний… Ничего геройского мы не сделали, но хотя бы заглушили тоску по прежним временам. Я всегда говорил, что главный противник действия — ностальгия…

Я ушел довольно поздно, уже сильно навеселе. Тепло попрощался с Миком и Зи, но, стоило мне ступить за порог их дома, улыбка сползла с моего лица. Не то, чтобы я притворялся перед ними, просто… легко быть веселым, когда держишься на веселье других, а вот когда остаешься один… с тоски, жгучей и вязкой, как кипящая смола, облепляющая душу, я завалился прямиком в 'Развратную Селедку', напился и устроил там переполох, требуя 'славного Моню'; только когда меня выкинули за дверь, понял, что мне пытались втолковать всем борделем. М'моно, оказывается, за месяц до моего визита продал заведение нынешнему владельцу, и уехал в неизвестном направлении. Все мои знакомые девочки тоже разъехались… Я пьяно всплакнул, и, с трудом переставляя ноги, отправился к единственному человеку, который, как я был уверен, дожидался меня… К концу моего 'путешествия' меня взяло сомнение, так ли это, и я, объятый ужасом, последние несколько кварталов бежал, спотыкаясь и падая. Но она была там, за секретной каменной стеной, толстым слоем хрусталя, в серебристой жидкости… я поцеловал сосуд в том месте, где виднелось ее белое, призрачное лицо, и отправился в Академию.

Асурро, если и заметил мой мрачный и нахохленный вид, то ничего не сказал. А я принялся учиться с удвоенным усердием, перестал появляться в столовой, забирая еду заранее, утром. Да и той было немного — я питался знаниями. Я перестал видеть сны — совсем. Даже скупостью речи я стал походить на Асурро. Он опять таки никак не выразил своего отношения к происходящему, за исключением одного — вычеркнул из моего рациона вино. И… я тогда не был уверен, что его слова относились ко мне, но однажды он обронил: 'Как же удивительны люди, раз за разом совершающие одни и те же ошибки'.

Наступила весна, прянопахнущая, сердцетрепещущая весна… зацвела сирень — и, о, Боги, я чуть было не пропустил ее цветения, такого сладкого — только случайность послужила причиной того, что в тот самый час, когда ночью, при свете звезд, чуть приоткрываются лепестки цветов, источая благоухание, я оказался в саду. Я шел, низко опустив голову, погруженный в раздумья, и тут… встал как вкопанный, поднял взгляд, и словно очнулся.

Глупый старый молодой дурак… Ничему не научился, ничего не понял… Перестал просто жить, чувствовать и желать — закопал сам себя в том, что не может — не должно! — быть целью… Я подошел к кусту сирени, обнял его, вдохнул запах и сказал:

— Спасибо…

В голове прояснилось, вернулась обычная острота ума и глубина сердца. Я сел на скамейку, потом лег, и стал любоваться звездами (а когда я в последний раз перед этим видел звезды?), радостно посмеиваясь.

— Здравствуйте, маленькие дырочки в небе, давно не виделись… Как поживаете?

Я хихикнул, представляя, какой столбняк хватит стражника, вывешивающего фонарь на Башне, когда он услышит, что я тут вытворяю… ну и пусть слышит, могу даже спеть что-нибудь… На языке завертелись строчки из старой песни, что то… то ли про зеленый подол, то ли про алый воротник… я стал напевать, постукивая пальцами по скамье в такт…

И тут меня скрутило. В сердце словно вонзилась игла, перед глазами засверкали вспышки, отдающие медным привкусом во рту, и я с глухим вскриком упал на землю. Тело сначала выгнулось дугой, так, что я упирался в землю лишь макушкой и пятками, а потом сложилось пополам… В солнечное сплетение будто вцепились чьи-то пальцы, холодные и шершавые, вцепились, словно нащупывая некую нить, чтобы дернуть, размотать клубок жизни… я, до крови прокусив губу, сопротивлялся изо всех сил, ловя сознание, стремительно уносящееся куда-то вниз (куда вниз, подо мной земля?!) и одновременно не давая пальцам ухватить меня за самую сердцевину тела, или души, или сущности… на самом краю своих ощущений, в легком мареве боли и запахе сирени, я еще раз крикнул что-то и для меня наступила тишина… и темнота.

Я очнулся в легком и теплом свете. Сфокусировал взгляд на потолке — высоком, с мощными контрфорсами… Он был расписан белыми облачками на голубом фоне; рисунок что-то напомнил мне, но мысль, появившись, тут же улизнула. Я оценил мягкость постели, количество солнечного света, незнакомое помещение… и, как ни были в этот момент слабы мои способности к логике, понял, что нахожусь в лазарете. Старое крыло, много мозаики на стенах. До этого момента я не бывал там ни разу, даже когда мучился похмельем; я предпочитал испытывать терпение Пухлика, но не обращаться к лекарям Академии. Мало ли что они могли в меня влить… И вот — я лежу в кровати с резьбой на столбиках, укрытый легким покрывалом, во рту привкус гадости пополам с собственной слюной, и неизвестно — что хуже; в общем, я — настоящий больной. Смешно… Что же произошло?

Я почувствовал движение справа от себя и скосил глаза. Там расплывалось чье-то лицо. 'Асурро', - подумал я, — 'его хищный профиль… хотя какой профиль. Он смотрит прямо на меня. Его хищный анфас…' Мысли путались.

Я разлепил ссохшиеся губы.

— Выпей, — раздался голос, и о мои зубы звякнуло стекло бокала, наполненного какой-то сомнительной жидкостью. — Выпей.

Мик? Я сделал глоток и поискал глазами Мика. Его не было, около моей кровати сидел только Асурро.

— Чт-прзошло? — еле выговорил я.

— Тебе правду? — сухо поинтересовался мой учитель.

— Да.

— Ты подвергся сильному магическому воздействию… пока ты гулял в саду, ты открылся, и тебя… пытались изменить, на тебя воздействовали…

Послышались шаги.

— О, вот и глава Академии профессор Ньелль, — официоз так и сочился из голоса Асурро. — Он расскажет тебе об остальном.

О Боги, есть еще и остальное?!

— Вообще-то я бы предпочел, чтобы вы остались, профессор Асурро, — попросил Ньелль, становясь напротив кровати. Руки он скрестил на груди и в упор уставился на меня.

— Как прикажете, Глава, — отозвался Асурро и снова сел на стул рядом.

— Вы уже рассказали ему о…?

— В общих чертах.

Ньелль поджал губы, показывая, как он относится к размытым формулировкам. Вздохнул, и пробормотал:

— Тяготы поста… Что же, я буду краток, узнать сразу вам, Джоселиан, будет легче, чем мучиться неизвестностью… С Фасмиком Вальгенше произошел несчастный случай.

— С Миком? — подался вперед я, но Асурро твердой рукой тут же уложил меня обратно. Подержал немного ладонь на груди, проверяя, буду ли я рыпаться. Я выразительно на него посмотрел, и мы пришли к компромиссу — я подтянулся и сел на кровати, упершись спиной о подушки. Асурро дернул щекой и скрестил руки, так же, как Глава Академии.