Король-Бродяга (День дурака, час шута) (СИ) - Белякова Евгения Петровна - Страница 52

— Я рад, чрезвычайно рад, мальчик мой. А еще я рад, что мой осел не умер еще вчера, взяв твой темп; и еще я рад, что зад мой не стерт до основания, то есть — до шеи.

Дело было в том, что я, желая снизить расходы на питание (да и банально желая поскорее оказаться дома), 'проговорился' о том, что мне срочно надо быть дома до конца недели. И — понеслось. Рэд подгонял свою лошадь, как сумасшедший, а, поскольку мой ослик был уздечкой неразрывно связан со скакуном моего же ученика (как много собственности, не находите? ученик, домик, ослик…), мы пронеслись по удивленным деревушкам, как ураган. Пошли бы слухи о Дикой Охоте, или явлении Бед Мира, но этому помешали следующие обстоятельства. Во-первых я, долженствующий изображать Смерть, нарушал сей образ тем, что беспрерывно шмыгал носом и чихал, вспоминая при этом лужу на тропинке с разбойниками, куда мне пришлось упасть. Возможно, я походил на Мор с моим насморком. Во-вторых, Рэд ну никак не был похож на Глад. Он был упитан, румян и лоснился, как молодой бычок. Раны зажили быстро. Он мог бы изображать Смерть, но кто тогда был бы Гладом? Ослик мой категорически возражал, а лошадь Рэда далека была от подобных проблем идентификации себя с мировыми несчастьями. Так вот, ругаясь на чем свет стоит, я тащился за Рэдом, и к концу путешествия был готов на все, лишь бы оказаться дома, завернуться в старую шаль и соснуть недельку-другую.

Естественно, все вышло совсем по-другому.

По отвесной лестнице, прилепившейся к камням, почти скрытой за лишайником и кустиками, скрюченными, как мои пальцы, меня нес Рэд. Полный одержимой решительности и героизма. Но, поднявшись на самый верх (к его чести, он не запыхался), ученик мой открыл рот так широко, что подбородком уперся в мою и без того многострадальную грудь.

— Это? Что? — упавшим голосом просипел он, — Вы… разве тут живете?

— Что такого? Да отпусти ты меня, олух, пришли же уже. Да, чем плохо? Ну, окон нет, дверей тоже, и камина, и половины крыши, и мебели — кроме старого кресла, помнишь, я тебе рассказывал, что лошадь твоя икает очень похоже на него? То есть, кресло, конечно, не икает, оно скрипит, и с твоим — Громобоем, так его, да? — они бы могли составить неплохой дуэт. Только вот я себе не представляю, как поднять твою конягу наверх, мы ведь оставили наших скакунов в деревне, помнишь?

Все время, пока я тараторил, и показывал пальцем на отсутствие перечисленных мною удобств, Рэд стоял, морща лоб то ли в презрительной, то ли в жалостливой гримасе. Следующие слова определили для меня еще одну сторону его души.

— Тут высоко, и холодно, Учитель. — Меня удивило, что он говорит шепотом, хотя раньше при мне говорил басом, — Вы замерзнете — удивляюсь, почему не сделали этого раньше.

Потому что был почти мертв, чуть было не ляпнул я, но передумал — парень бы не понял, испугался, обиделся бы…

— Я все починю, Учитель, не беспокойтесь. Деревья тут растут неподалеку, будет мебель; камней много, камины я умею складывать, меня отец научил. Не беспокойтесь, — повторил он, со странной нерешительностью топчась на месте.

— Делай что хочешь, — вспылил я, — только одно условие. Ни окон, ни дверей. И в проеме должны висеть колокольца. А так — вперед! Все остальное не моя забота.

Я удалился в колючую, шершавую шаль, мое старое пристанище. Когда-то я купил в деревне яйца, семь десятков, половину разбил по дороге наверх; так вот, их мне завернули в потерявшую вид шаль. Я не стал ее возвращать, наоборот — я к ней привязался. На краях до сих пор следы от желтка.

Угол комнаты, где я обычно сидел, закуклившийся в неопределенного цвета шерстяное уродство, был выбран со всем эстетическим тщанием. В окно справа виден крутой склон горы, сухое деревце, изъеденное ветрами, иногда облака. А за всем этим — снежные вихри волос на головах горных великанов, вершин хребта Ага-Раав. Слева окно в никуда, с подоконника — провал в голубизну неба. А прямо — дверь. Лестницы не видно, так что в прямоугольнике входа вполне вольготно расположилась долинка, зеленая или золотая, неважно, но в любое время года спокойная и умиротворенная. И другая сторона ее, в серых гранитных скалах гор Нетотон. Там, по преданиям, живут Старцы-Под-Горой. Не знаю, ни одного не видел. Хотя я-то на горе, и Нижние Боги знают, может там, в глубине, и живут эти старцы, и даже занимаются чем-то загадочным, на зависть обывателям.

Я выбирал этот угол несколько недель, садясь то так, то эдак, и не собирался его никому уступать, или ставить там мебель… Но Рэд решил по-своему.

Он смотался в деревню, выпросил там инструменты; срубил несколько деревьев, напилил досок — чтобы сколотить кровать, крепкую, удобную. Но сначала он постелил мне свой плащ из шкуры медведя, и пообещал раздобыть подушку.

Я мстителен до крайностей. Поэтому решил в этот же вечер прочитать ему лекцию о магии, для, так сказать, сбалансированности его как личности: он зверски устал физически, так пусть устанет, ворочая своим умишком всю ночь, нэ?

Но потом я передумал. Отложил. Просто потому, что сам уснул без задних ног, и без рук, и вообще весь растворился во сне без остатка. Разве вот зад, натертый деревянным седлом, обтянутым кожей, существовал в яви, тревожа сон ноющей болью.

Следующий день я провел за лицезрением, вернее, спинозрением моего ученика, мастерящего мебель. Я устроился в кресле, подобрав под себя ноги, и молчал, улыбаясь. Потом, пресытившись видом чужой работы (а говорят, это никогда не надоедает), спросил:

— Ну? И чему же мне тебя учить?

Рэд опешил, отложил рубанок, за которым, забыв его взять в первый раз, мотался в деревушку ни свет, ни заря, и нахмурился. Он вообще делал это презабавно: сначала сводил брови, потом вспоминал, что поступать так в присутствии учителя невежливо, старательно разглаживал морщины на лбу… и потом все равно брови его сползались друг к другу, словно сами собой.

— Я не знаю, учитель… Это вы знаете, а не я. Хм… — он провел рукой по белой копне своих волос, и в них осталась мелкая стружка, — или это испытание?

— Демоны тебя дери, увалень, я понятия не имею, что с тобой делать.

Самое смешное было в том, что я сказал правду. Я вообще ввязался в эту эпопею с учениками только потому, что внезапно проснулся от своей двухгодичной спячки и почувствовал: надо. И, поскольку моя интуиция никогда не давала сбоя, собрался, сел на ослика… И в итоге оказался на той обледеневшей дороге.

Но не бывает безвыходных положений. Буду выкручиваться, как и всегда.

— Ну-у-у… Задай мне вопрос.

Он почти не раздумывал.

— В чем смысл жизни, учитель?

— Обалдуй, ничего другого ты не мог придумать? Вот уж и правда — один дурак может так спросить, что и сто мудрецов не ответят. Давай начнем с чего-нибудь простого, ладно? Пожалей мои высушенные старостью мозги.

— Хорошо. — Он снова зашуршал рубанком по дереву, минуту шевелил мускулами на спине, потом тряхнул головой. — Там, в доме у вашего друга, вы взяли меня за шиворот, и подняли, как котенка.

Ох, этот парень не так уж прост и вовсе не тупица. Надо же, он все-таки обратил внимание, но решил спросить позже. Наплачусь я с ним, ох, наплачусь…

— И где вопрос? — кисло поинтересовался я, уже предчувствуя свое длинное выпутывание из сетей мною же и нагроможденной лжи.

— Как вы это сделали? Вы же старый человек, еле ходите…

А, к черту! Парень заслужил честный ответ, а если он его испугает до полусмерти, то это уже будут не мои проблемы.

— Видишь ли, мальчик мой… Я живуч, как кошка, и, по правде говоря, мог бы позволить себе существовать в гораздо более молодой шкуре. Но предпочитаю эту — так я не имею поводов думать о себе слишком хорошо.

— Вы уже во второй раз говорите мне о том, что вредно воображать о себе. Почему?

— Как только ты начинаешь мнить себя значимым, жизнь щелкает тебя по башке. Но, мне кажется, не далее как вчера ты сказал мне, что 'понял'. Ты ошибся или соврал?

— Учитель, я… как вы можете думать…