Король-Бродяга (День дурака, час шута) (СИ) - Белякова Евгения Петровна - Страница 81

— Деточка, прикрой глаза рукой, словно не в силах видеть его мучения! И ножку отставь, у тебя дивные ножки, зрителям нравится!

Что стало с этим городом?

Убить время за просмотром хорошей пьесы не получилось — что ж, можно промотать пару монет на рынке. Уж какие-нибудь завалящие марионеточники или жонглеры с острыми шуточками там просто обязаны шляться, праздник ведь сегодня, столько народу стеклось в столицу…

А людей и правда было много — на улицах, в окнах. Некоторые вывешивали цветастые флаги с подоконников, украшали цветами миниатюрные балкончики, ставни и двери, выходящие на мостовую; чистили дверные ручки песком и меняли масло в светильниках перед домами. Я даже порадовался за такой единодушный порыв к чистоте, пока не увидел, что мусор просто сметается с тротуара на дорогу. Включая траурные ленты. Один довольно шустрый малый, оглянувшись, чтобы удостовериться, что никто не видит (меня он не заметил), снял венок с двери соседа и перевесил на свою. Мимо пронеслась стайка ребятишек, они гнали перед собой нищего, кидая в него камнями. Две женщины прошли, высоко поднимая юбки, чтобы не запачкаться. Они обсуждая налоги. Город неуловимо, но сильно изменился. Нет, в мое время нищих тоже было хоть отбавляй (надо сказать, я и отбавлял, рассылая их по работным домам сборщиков плодов или прядильщиков), но я не видел, чтобы нищие были такие… апатичные. Не знаю, как объяснить… Когда-то и небо было голубее, и трава зеленее, и даже попрошайки задорно и весело просили подаяния, сочиняя о прохожих неприличные стишки… Теперь же… казалось — душа этого города утекла, как вода в песок. Ни истинного чувства — радости ли, горя, ненависти, любви — ни открытых взглядов. Город изменился; такое ощущение, что хаос разрастается сам по себе, как диковинное растение. И упадок… он лезет в глаза своими трещинами, провалами и серостью. Не верьте, если вам скажут, что старые города красивы. Старинные — да, но не старые…

Я закрыл глаза и вспомнил столицу, какой она была давным-давно, во времена моего детства. Стяги, толчея, девушки с корзинами, пахнущие рыбой, хлебом, цветами… Мастеровые и чиновники, воины и дворяне. Фонтаны и маленькие дворики, площади и цветники… Все, что я знал и любил, превращено временем в пыль и унесено ветром.

Внезапно мне стало не по себе. Я спиной ощутил накатывающие на меня волны упадка — и, чтобы спрятаться от них, почти не раздумывая, заскочил в магазинчик, около окон которого так долго торчал.

Лавка оказалась книжной. Я полистал ближайшую книгу из стопки, стряхивая пыль, и шелестом привлек внимание хозяина — сухонький старичок, щурясь, вынырнул из мрака подсобки и умильно уставился на меня.

— Неужто и купить захотите? — поинтересовался он с надеждой на лице.

— Вряд ли… Разве что у вас есть что-то старинное… лет эдак сто назад выпущенное.

— Любитель древностей… — не понять было, то ли но хвалит меня, то ли порицает. Старичок покопался на полке и вынул толстый том, похожий на кипу осенних листьев в обложке. — Вот, философ Прего Влакки, 'Учение о сущности Богов, единоначалие и множественность'.

Я принял книгу на ладони бережно, как повивальная бабка — младенца. Вдохнул сначала запах страниц — пыльный, затхлый, благородный и сонный. Только так, по моему скромному мнению, и надобно знакомиться со старинными томами, к тому ж философскими. Открыл в начале, не далее двадцатой, кажется, страницы.

- 'По мнению хавирских мудрецов, все человеческие домыслы о сущности и характере Богов не стоят и бумаги, на которой написаны, и только запутывают неокрепшие умы, а опытные мыслители и так знают, что непостижимое настолько близко к непостигаемому, что человеческие усилия, затраченные на поиски этой разницы, могут занять множество жизней и без всякого толка…' Умен Прего, только вот нормальным человеческим языком изъясняться не умел.

Старичок терпеливо слушал, как я зачитываю, по лицу было видно — он только и ждет, когда я закончу, чтобы вовлечь меня в диспут. Не на того напал. Я нашел еще одну цитату, и мне она понравилась гораздо больше:

- 'Когда люди обнаружили, что у Судьбы есть чувство юмора, они разделили ее на части, наделили человеческими признаками, персонифицировали… Так появились Боги'.

— Это разве не… — обеспокоено заерзал старичок, сплетя узловатые пальцы рук. — Ересь? То есть, я ничего такого не хочу сказать, но вы действительно прочли это в книге?

Я сунул ему том, пальцем указав место, откуда цитировал, и двинулся к двери.

Взгляд мой остановился на корзине с 'бумагой для подтирки', как букинисты называли обычно книги, не имеющие ни малейшего шанса продаться. Их сваливали в кучу у выхода или складывали в такие вот корзины, и всякий желающий мог купить потертую, оборванную и лишенную обложки книгу за самую мелкую монетку — пигель. Я заметил знакомую вязь, бездумно схватил книгу и закашлялся от пыли.

— А, эта… — забеспокоился продавец — вдруг книга чего-то стоит и он сильно продешевил, кинув ее в корзину. — Она на хавирском, вы его знаете? О чем она? Это трактат?

— Нет, это стихи.

Мне почудились крики чаек и шум волн.

— Чьи?

Сначала я со значением посмотрел на него, сунул ему в карман монетку, и уж потом ответил:

— Кейрана Аль Джали.

— Не слышал.

— Величайший поэт Хавира, единственный, кто трижды был удостоен звания Розы Айлиля в Дор-Надире.

Пухлик, приехав из Хавира, привез мне похожую книжицу, я хранил ее в тайном ящике под кроватью.

Старик посмотрел на меня с подозрением, и я понял, что пора покинуть эту гостеприимную лавку.

— Может, все-таки купите что-нибудь… нормальное?

— Как-нибудь в другой раз, — произнес я формулу покупателя, вежливо отказывающегося от товара. Сунул покупку за пазуху. Старичок-книжник за моей спиной только вздохнул.

Кейран Аль Джали… Я знал его. Недолго, правда, но иногда бывает достаточно просто посмотреть человеку в глаза, и увидеть его всего… Или услышать его стихи.

Я тогда учился в Дор-Надире в магической академии, не помню, на втором или третьем курсе. И в очередной раз вышел прогуляться в город. Вслушаться в него, вдохнуть… что ни говори, он, со всеми своими недостатками, был мной горячо любим — и любим по сей день. Почему? Этот город всегда знал, что 'завтра' — не существует. Только сегодня. И каждый день проживал как последний.

Предьявив стражнику у ворот с осьминогом пропуск за подписью Аффара, я спустился по улочке вниз, к причалам. Жители Дор-Надира рисуют лица своих умерших на стенах домов — они верят, что духи родных уберегут их от зла. За первым же поворотом я увидел полустертый лик ребенка на белой глине стены — каково тебе стоять на посту, маленький страж? Уже не холодно и не страшно, но, подумал я, тоскливо и одиноко.

На молельной башне сонно заворковали голуби, пускали их каждое утро, белых и черных. И пели солнцу.

Запахло рыбой — сильнее, чем обычно, и раскрашенные камни мостовой подернулись легкой пленкой влаги. На Лестнице Восьми Убийц можно было переломать все ноги, если идти быстро, поэтому я замедлил шаг. Глубоко вдохнул. Двумя кварталами ниже — и я вышел бы на набережную, неподалеку от того места, где она пырнула меня ножом — как замысловато переплетаются иногда людские судьбы.

У причалов, с краю — была большая скала, к которой приковывали осужденных. Воров, грабителей, совратителей чужих жен, обманщиков-торговцев и мздоимцев — повыше, так, чтобы прилив напоил их соленой водой, и лишь напомнил о близкой смерти; богохульников, убийц и казнокрадов — гораздо ниже, и море долго колыхало потом их раздувшиеся трупы, чайки клевали их, а сами они жалостливо смотрели из глубины белесыми глазами. Тем вечером на скале не было трупов, или в сумерках я их не заметил; а живых, хоть и испуганных до полусмерти было двое. Прилив иногда поднимался выше, чем обычно, и, случись такое, никто не стал бы их спасать — все в воле Богов, люди не проявляют милосердие там, где на преступника заявили свои права Боги.