Объяснение в ненависти - Владимирский Петр - Страница 40

Итак, какие еще есть у нас невыясненные вопросы? Ага, вот: случайно ли за ней ездит какой-то «лендровер»? Янис ли это за ней следит, как в Одессе, или кто-то другой? И если другой, то кто? И зачем? И можно ли вообще всерьез относиться к этому, если таких машин, наверное, сотни…

О жалобе на нее, Веру, и об увольнении думать пока не нужно. Это пока табу. Ее и так уже «ломает», как от наркотика. Вскакиваешь утром — а на работу идти не надо. Не надо нашаривать сонно будильник, не надо бежать под короткий душ, чтобы проснуться, ни к чему включать фен и быстрыми движениями рисовать французской тушью глаза, не надо торопливо насыпать кофе в толстую керамическую чашку, смотреть в окно — как там, дождь или солнце, снег или ветер — и думать, что надеть. Не нужно впихиваться в городской транспорт, выгадывая минуты, и вскоре вбегать в клинику, здороваясь направо и налево. Ничего этого не надо. И возникает сосущая пустота…

Нет-нет, прочь эти мысли. Вот что важно: Янис говорил, что какой-то милиционер по его просьбе помогает расследовать странные для «Океанимпэкса» обстоятельства. Не мешает с милиционером встретиться и поговорить, разузнать то, чего нельзя узнать у других. И пора, в конце концов, выяснить подробности самоубийства Жени. Потянуть за ниточку с этой стороны, авось приведет куда-то.

А еще нужно с подругами встретиться. С Дашкой, например. Ведь ты не одна, у тебя есть подруги. Если уж ты, Вера, безработная, имеешь ты право в кафе просто так посидеть с подругой? Имеешь. Тренинги в «Океане» никуда не убегут, фирма на месте, не рассыплется. И пусть срочное не мешает важному. Пусть оно, срочное, потерпит, посидит пока в уголке, а важным мы будем считать в данный момент простое человеческое общение — глоток свежего воздуха. Вот так и решим…

Она выключила свет, легла и велела себе послать подальше все проблемы. Они действительно отступили немного, подошел сон, размыл остроту восприятия. Нотам, за сном, по-прежнему частоколом стояли вопросы. И ждали.

Кафе, куда приехали подруги, располагалось в центре города, на Пушкинской, в уютном подвальчике. Творческая братия из соседнего театра любила после спектакля закатиться в это симпатичное заведение. Кто сказал, что для задушевных разговоров место не имеет значения? Неправда! Для утоления сенсорного голода нужен не только собеседник. Необходимы мелочи и пустячки, детали и подробности. Имеют значение и место, и время, и еда, и питье — все! Время было для женщин ранним: одиннадцать часов. В только что открывшемся арт-кафе посетителей не оказалось, было тихо и прохладно. Молодые женщины присели в отделенной от общего зала нише с низким сводчатым потолком. Им сразу же принесли меню, и обе внезапно почувствовали голод. Кофе будет у нас на десерт, решили они, а пока отведаем барбекю на ребрышках. И крабовый салат.

Вера решила не тянуть и сказала:

— Знаешь, Дашунь, меня, кажется, увольняют с работы.

— Ты меня разыгрываешь? — Дашины брови изумленно взлетели, как два черных перышка от дуновения ветра.

— Нет. Я говорю правду, — невесело усмехнулась подруга.

— Ну-ка, излагай подробности. — Перышки уселись на место.

Подробности хорошо пошли под принесенное мясо. Лученко рассказала Сотниковой о жалобе в министерство, о беседе с главврачом. Даша умела слушать так же хорошо, как сама Вера. Если ты директор рекламного агентства, должна уметь переваривать информацию, вникать в ее суть. Иначе не удержишься на плаву. Работа научила Дашу слушать по-мужски, по схеме: проблема — анализ — решение. Подруги могут пожалеть, посочувствовать, покивать и даже посоветовать, как дальше жить, но ничего кардинального не подскажут. Ведь женщинам необходимо проблему проговорить, причем не один раз, а много. Даша же сначала воспринимала информацию, а затем начинала быстро соображать, как помочь. Поэтому, вычленив из скупого рассказа главное, она спросила:

— Этот парень, Женя Цымбал. Расскажи о нем все, что помнишь.

— Ты удивишься, но именно этот случай я помню так отчетливо, как будто он произошел вчера.

— Зная тебя, я уже давно потеряла способность удивляться! — Даша тепло улыбнулась подруге. — У тебя отличная память. Но и у меня тоже. Я помню, как ты вытащила меня из скверной истории…

— Банкир и черный жемчуг? — Вера промокнула губы салфеткой. — Теперь, когда прошло время, ты ведь и сама поняла, что ничего особенного, из ряда вон выходящего я тогда не сделала.

— Верунь! Ты — это нечто! Спасла мне жизнь, перевернула ситуацию с ног на голову — и это называется ничего особенного?! Ну, доктор, ты даешь! — В Дашиных раскосых карих глазах заиграли искорки.

— Главное, ты вышла из ситуации без потерь. Остальное неважно. И вообще обо мне мы поговорим в другой раз.

— Так все-таки, что это был за парнишка, которого ты так запомнила?

— Знаешь, бывает такое необъяснимое ощущение… Он напоминал какой-то иконописный образ, как на древней иконе. Большие грустные небесно-голубые глаза, прозрачная кожа, волосы светлые, немножко вьются. Сейчас и лиц-то таких нет.

— Ты так описываешь, что влюбиться можно, — улыбнулась Даша.

— Да уж. Пока он лежал в отделении, к нему сестрички молоденькие бегали, кто просто посмотреть, кто — принести чего-нибудь вкусненького.

— А ты? Носила ему вкусненького? — хитро сощурилась Сотникова.

— Я ходила тогда в каком-то приподнятом настроении. — Вера не отреагировала на подтекст. — Для меня он был не просто пациент, пусть и красивый редкой иконописной красотой, а довольно непростой случай.

— Почему?

— Потому что глухонемой.

— Как же можно работать с глухонемым? — удивилась бизнес-леди. — Ты всегда говоришь, что твое главное лекарство — слово, а он тебя не слышит. Ты что, специально стала изучать язык глухонемых?

— Нет, Дашенька, не стала. Мы с ним изъяснялись очень простым способом: он читал по моим губам все, что я говорила, а я получала от него записки. Знаешь, в такой старой желтой амбарной книге. Она у меня до сих пор где-то хранится.

— Как занятно! Трогательная история. Эх! Была бы я Виктюком, поставила бы спектакль по этой новой версии «Муму».

Тут подругам принесли кофе и горячий шоколад. Вера взяла крохотную чашку, подержала у носа как заправский гурман. Отпила глоток.

— Хороший кофе. Арабики не жалеют, молодцы… Муму, говоришь? Это кто у нас будет собачка — я?

— Ладно, Верунь, прости! Обещаю дальше не перебивать своими шуточками. Не обращай внимания! Ты расскажешь, а потом мы вместе будем решать, как поступать.

— Мне тогда повезло, — продолжала Вера. — Женя оказался очень открытым, контактным пациентом. Он написал мне, что влюбился в девушку старше его. И она смотрит на него как на ребенка. А он не ребенок. В общем, первая любовь, первое разочарование и первая боль неразделенного чувства.

— И это толкнуло его на самоубийство?

— Вспомни себя в подростковом возрасте. Разве тебе тогда не казалось, что жизнь кончится, если с тобой не заговорит вот этот мальчик, если на дискотеке он не пригласит тебя на танец? А у Жени был еще и могучий комплекс неполноценности, который он не успел ничем компенсировать.

— Ладно, с мальчиком я все поняла. Жалко его. Но ты лечила его три года назад, а руки он на себя наложил недавно. Причем здесь ты? Если доктор вылечил больного, допустим, от язвы желудка, а больной вдруг взял и нажрался того, чего при язве категорически нельзя, и — привет! — умер от собственной неосторожности, то при чем тут гастроэнтеролог?

— Видишь ли, Даша, хороший доктор тот, кто и после выздоровления пациента продолжает интересоваться его судьбой. Не то чтобы он должен день и ночь думать, как там его Иванов или Сидоров, нет, просто этот Иванов или Сидоров может в любой момент прийти к своему врачу посоветоваться. Понимаешь? Просто так. Потому что врач, однажды спасший, — он словно кровный родственник. К нему тянет, даже когда ничего не болит. Так бывает у любого специалиста, неважно, терапевт он или уролог, дантист или гинеколог. А у психотерапевтов особенно. У нас ведь на самом деле не больные, а просто люди с проблемами, и они постоянно возвращаются к нам за советом.