Объяснение в ненависти - Владимирский Петр - Страница 61

— А как же его звали на самом деле? — не утерпела Щербакова, но на нее зашикали, и она закрыла рот ладошкой.

— На самом деле его звали Борис Степанович Зуев, — сочла нужным ответить Вера Алексеевна. При этом она внимательно посмотрела в глаза мужчине, чью фамилию только что назвала.

— Не доказано! Ничего не сможете доказать! И вы сдавали клятву Гиппократу, не имеете права выдавать! Это аморально! — выкрикнул водитель, его лицо покрылось бурыми пятнами. Он дернулся было в сторону рассказчицы, но помощник Прудникова тут же решительно прижал его к стулу. Второй стоял рядом с Кристиной.

— Клятва врача — она не бутылка и не макулатура, ее нельзя сдать. Клятва дается для того, чтоб помнить всю жизнь: не навреди больному. Но вы убийца, и я как раз намерена вам навредить. А рыться в чужой квартире и воровать историю болезни морально? Может, это благородно и возвышенно? Молчите? Правильно делаете, — подвела черту Вера Алексеевна.

Зуев-Голосов вновь дернулся, часто задышал, выкрикнул, обращаясь к Прудникову:

— Вы капитан милиции! Вы слышите, что она говорит?! Вы отвечаете за эти слова? Что вы нам предъявляете? Почему ее тоже задержали? — Он кивнул в сторону Кристины.

Прудников поднял руку.

— Сидите спокойно. Я все знаю и за все отвечаю. Когда нужно будет, и вам, и ей предъявят все что положено.

Водитель обмяк.

— Итак, — продолжала Лученко, — Борислава Голосова очень волновала собственная повышенная тревожность по отношению к пятилетней дочери. Он был суперопекающим отцом. Отводя маленькую Кристину в садик, он весь день маялся: так ли ее кормят, не обидел ли кто, не разбила ли девочка коленку. Он буквально дрожал над ней и позволял все. Игрушки любые, какие девочка хотела, качели-карусели, зоопарк, цирк, мультики. Он буквально молился на свою дочь.

— А где же была мать? — спросила Вика Зозуля, которая слушала Верин рассказ с полуоткрытым ртом.

— Матерью Кристины была очень красивая и очень ветреная особа. Она бросила мужа и ребенка, когда девочке было два года.

— Год и восемь месяцев, — уточнил Зуев. Он вдруг увидел несколько сочувственных взглядов, обращенных на него и дочь. Кристина только коротко глянула на него, и он тут же заткнулся. Вера вела дальше свой рассказ:

— Борис безумно любил эту женщину. Наверное, ждал, когда вернется, и был готов простить. Но она не вернулась. Тем временем дочь становилась старше и все больше походила на мать. Когда девочке исполнилось тринадцать лет, Голосов снова пришел ко мне на прием. И признался в навязчивом страхе инцеста. Он боялся, что однажды не сможет совладать с собой и вступит с родной дочерью в интимные отношения. Девочка стремительно превращалась в роскошную женщину: крупные формы, большая грудь. И вместе с тем продолжала оставаться для отца любимым ребенком. Он страшился своих животных инстинктов. Спустя несколько лет именно этот страх сделал его рабом дочери и преступником.

В разговор вступил Пылдмаа. Словно очнувшись от оцепенения, он скептически посмотрел на Веру Алексеевну и желчно заявил:

— Давайте прервем ваши коллективные разоблачения а-ля Агата Кристи! Работать отцу и дочери в нашей компании хотя и противоречит корпоративным правилам, но никак не является преступлением. Вы что пытаетесь нам сейчас доказать? Что наши самые преданные и дисциплинированные сотрудники — преступники? Абсурд!

— Лично я вообще считаю аморальным то, что делает госпожа Лученко! — поддержал его Бойко.

Вера ответила ему нарочито резко:

— Трахаться в кабинете начальника, значит, соответствует вашим нормам морали, господин бывший начальник отдела? — Отвернувшись от вспыхнувшего Константина, она бросила в лицо Янису: — Помнится, вы хотели разобраться в том, что происходит в компании. Передумали? Не желаете знать? Поздно, уважаемый бизнесмен.

Поставленные Верой на место умолкли, но подали голос другие недовольные.

— Личная жизнь человека не должна выставляться на всеобщее обозрение! — сказал Хрущинский. — Борис Степанович и Кристинка — уважаемые наши коллеги, и мы не позволим порочить их доброе имя!

— Герман Михайлович прав! — подскочила Щербакова. — Мы не должны слушать какого-то совершенно постороннего человека. Вера Алексеевна, может, и неплохой бизнес-тренер, и психотерапевт, и все такое, но то что происходит в нашей фирме, — это наше внутреннее дело.

Ободренная поддержкой сотрудников, выступила Кристина:

— В чем вы меня обвиняете? Лично я никого не убивала. — Она обращалась и к Лученко, и к Прудникову, и к стоящим рядом милиционерам. Личиком Кристины можно было залюбоваться: спокойное, ангельское. Она вполне могла бы сделать карьеру профессионального игрока в покер. Глядя на нее, никто не верил в изощренное коварство девушки.

А Вера слушала эти речи с привычным любопытством. Люди, несколько минут назад смертельно напуганные возможным взрывом и готовые на все, лишь бы им объяснили, кто и почему это сделал, — эти люди теперь успокоились и не верили, что сотрудники могли причинить им зло. Уж не придумала ли все это странная докторша? Что за бред она несет? Психотерапевту не впервой было наблюдать такие противоречивые реакции людей в экстремальных обстоятельствах.

В дверь ресторана постучали. Прудников подошел и отпер вход, внутрь вошли мужчины в форме спасателей МЧС и несколько человек в штатском, сразу видно: служба безопасности. Главный сапер распорядился вывести людей из помещения. Капитан Прудников велел не отпускать задержанных, но наручников на них не надел. Все перешли на летнюю террасу и молча ждали, прислушиваясь к тому, что происходило в «Кухне холостяка». И хотя летняя терраса была в некотором отдалении от ресторана, хотя пришедшие в себя возмущенные сотрудники почти не верили в мифическую бомбу, им было как-то немного не по себе. Все взгляды были обращены в сторону закрытой двери ресторана.

— По-моему, вас совсем не смущает то, что они сомневаются в ваших выводах, — заметил Прудников, оказавшийся рядом с Лученко.

— Я привыкла к тому, что не всем видно очевидное, — вздохнула Вера Алексеевна.

— Может, не будем тут всех мариновать? — спросил капитан. — Папеньку с дочкой заберем в райотдел, там они у нас все расскажут как миленькие, а сотрудники пусть топают по домам.

— Валентин, мы с вами, кажется, уже обо всем договорились. А если они ни в чем не признаются? Что вы будете делать?

— Ну все-таки кое-какие улики мы с вашей помощью собрали… А если заартачатся, пригласим вас.

— Нет. Я могу вам помочь только так, как считаю нужным, и тем способом, который приемлем для меня. Сегодня я это сделаю по горячим следам, пока они под впечатлением несостоявшегося взрыва. Рядом их коллеги, они создают важное для меня психологическое поле. А потом будете мучиться с ними сами.

Саперы МЧС вышли из ресторана, осторожно неся в руках какой-то ящик, и направились к своей машине. Их главный подошел к Артему, что-то проговорил, Сирик вручил ему бутылку коньяка, тот улыбнулся и пожал протянутую руку. Вера вмешалась:

— Молодой человек! Вслух, пожалуйста! Все хотят услышать.

— Да я же не имею права, — сказал тот.

— Давай, командир, под мою ответственность, — подбодрил его Валентин. — Я капитан милиции Прудников, у нас тут следствие идет.

К. капитану подошли те самые в штатском, стали негромко, но строго выговаривать. Прудников прервал их и что-то коротко ответил. Они пожали плечами, один махнул рукой: так и быть, можно.

— Ну ладно, — согласился эксперт-взрывотехник. — Значитца, молодцы, что сами ничего не трогали. От ресторана ничего не осталось бы. Ну и от вас, конечно… Те машинки, что припаркованы рядом, тоже сгорели бы. Мощное устройство. Два кило пластита — это до… Короче, очень много.

— Что такое пластит? — требовательно спросила Вера. И эксперт подчинился:

— Это такое вещество, похожее на пластилин. Обычно террористы его перемешивают с шариками из подшипников, винтиками, обрубками гвоздей. Тут были только шарики, но много. Окажись кто за преградой, шарики бы его рикошетом посекли, понятное дело. Плюс к тому штатный армейский электродетонатор, соединенный проводами с клавишей печи. Он осечек не дает. Так что поздравляю, долго жить будете.