Книжный вор - Зузак Маркус - Страница 87

— Наверное, через дверь. Так проще.

Они сидели на кухне.

Кофейные кружки, хлеб с джемом. Они старательно беседовали, и Лизель слышала, как Ильза Герман сглатывает, но почему-то никакого смущения не было. И даже приятно видеть, как женщина мягко дует на кофе, чтобы остудить.

— Если я когда-нибудь что-нибудь буду писать и доведу до конца, — сказала Лизель, — я вам покажу.

— Было бы славно.

Жена бургомистра ушла, и Лизель смотрела, как она уходит по Химмель-штрассе. Желтое платье, черные туфли, фарфоровые ноги.

У калитки Руди спросил:

— Это та, про кого я подумал?

— Ага.

— Шутишь?

— Она мне кое-что подарила.

Как оказалось, в тот день Ильза Герман подарила Лизель Мемингер не только книгу. Она подарила ей повод сидеть в подвале — ее любимом месте: сначала из-за Папы, потом из-за Макса. Подарила причину записывать собственные слова и помнить, что они к тому же ее оживили.

«Не наказывай себя», — снова слышала девочка ее голос, но будет и наказание, и боль, но будет и счастье. Вот что значит — писать.

Ночью, когда Мама и Папа уснули, Лизель прокралась в подвал и засветила керосиновую лампу. Первый час она только смотрела на карандаш и бумагу. Велела себе вспоминать и по привычке не отводила глаз.

— Schreibe, — приказывала она себе. — Пиши.

Через два с лишним часа Лизель Мемингер начала писать, еще не зная, что из этого выйдет. Откуда ей было знать, что кто-то подберет ее историю и будет повсюду носить с собой?

Никто на это не рассчитывает.

Никто такого не планирует.

Лизель сидела на маленькой банке от краски, из большой устроила стол — и вот наконец уперлась кончиком карандаша в первую страницу. И в середине вывела так:

ГРУДНЫЕ КЛЕТКИ САМОЛЕТОВ

Рука у нее заныла уже к третьей странице.

Слова такие тяжелые, думала она, но к исходу ночи сумела заполнить одиннадцать страниц.

Там она и заснула, на постели из свернутых холстин, а листки книжки загибались по краям на большой банке от краски. Утром над ней стояла Мама, и ее хлористые глаза вопрошали.

— Лизель, — спросила Мама, — какого рожна ты здесь делаешь?

— Я пишу, Мама.

— Езус, Мария и Йозеф. — Мама затопала вверх по ступеням. — Быть наверху через пять минут, а то ведро. Verstehst?

— Поняла.

Лизель спускалась в подвал каждую ночь. Книжку она держала при себе все время. Она писала часами, стремясь за ночь описать десять страниц своей жизни. Приходилось о многом думать, столько всего нужно не забыть. Терпение, говорила она себе, заполненных страниц становилось больше, а хватка письма — крепче.

Иногда она писала о том, что происходит в подвале, когда она пишет. Вот она только закончила эпизод, где Папа дал ей по щеке на ступенях церкви и где они вместе репетировали «хайльгитлер». Подняв глаза, Лизель посмотрела, как Ганс Хуберман убирает в футляр аккордеон. Он только что полчаса играл, пока она писала.

На одиннадцатую ночь писания Мюнхен снова бомбили. Лизель дописала до страницы 102 и уснула в подвале. Она не услышала ни кукушки, ни сирен, и когда Папа спустился за ней, она спала и во сне сжимала свою книгу.

— Идем, Лизель.

Она взяла «Книжного вора» и все остальные свои книги, и они зашли за фрау Хольцапфель.

К следующему налету, 2 октября, она закончила. В книжке осталось лишь несколько десятков чистых страниц, и книжная воришка уже начала перечитывать то, что написала. Книга была разделена на десять частей, и каждой Лизель дала имя какой-нибудь книги или истории и в каждой рассказала о том, как она повлияла на ее жизнь.

Я часто думаю, до какой страницы она дошла, когда через пять ночей я прошел по Химмель-штрассе в дожде из незакрученного крана. Мне интересно, о чем она читала, когда первая бомба выпала из грудной клетки самолета.

Лично мне нравится представлять, что она бросила взгляд на стену, на Максово канатоходческое облако, капающее солнце и шагающие к нему фигуры. Потом она смотрит на мучительные попытки своих малярных прописей. Я вижу, как в подвал спускается фюрер, связанные боксерские перчатки небрежно висят у него на шее. И книжная воришка читает, перечитывает опять и опять свою последнюю фразу, много часов подряд.

А мир снаружи свистел. Дождь замарался.

КОНЕЦ СВЕТА

(Часть II)

Теперь уже почти все слова выцвели. Черная книжка рассыпается под бременем моих путешествий. Вот еще почему я рассказываю эту историю. Что мы говорили недавно? Повторите что-нибудь сколько нужно, и никогда не забудете. И еще я могу рассказать вам, что было, когда слова книжной воришки остановились и как я вообще узнал всю ее историю. Вот как.

Представьте, что вы идете в темноте по Химмель-штрассе. Волосы намокают, а давление воздуха вот-вот резко скакнет. Первая бомба попадает в многоквартирный дом Томми Мюллера. Его лицо невинно дергается во сне, и я опускаюсь на колени у его кровати. Потом его сестра. Босые ноги Кристины торчат из-под одеяла. Они совпадают с очерченными следами в уличных классиках. Мизинчики. Их мать спит в паре шагов. В ее пепельнице торчат четыре раздавленные сигареты, а потолок, над которым нет крыши, красен, как раскаленная плита. Химмель-штрассе горит.

Завыли сирены.

— Уже слишком поздно, — прошептал я, — для этих учений. — Потому что их обманули, и обманули дважды. Сначала союзники имитировали налет на Мюнхен, чтобы ударить по Штутгарту. Но потом десять самолетов остались. Ну да, сигнал тревоги дали. В Молькинге он раздался одновременно со взрывами.

За несколько минут все они исчезли.

Кирху срубили под корень.

В том месте, где Макс Ванденбург устоял на ногах, уничтожили землю.

В доме 31 по Химмель-штрассе фрау Хольцапфель как будто дожидалась меня, сидя на кухне. Перед ней — разбитая чашка, и в последний момент бодрствования у старухи было такое лицо, будто она спрашивала, где меня, черт возьми, так долго носило.