Приключения наследницы - Кондрашова Лариса - Страница 22

Оружейная комната получается на славу. Если это нужно мне... Но я не стала спорить. Неужели он не понял, что я лишь разрешила ему играть моими игрушками, чтобы до поры до времени так называемый братец просто не путался у меня под ногами.

– То, о чем я хочу вас попросить, несколько иное. Признайтесь, вы разбираетесь в хозяйственных делах?

– Смею надеяться, да. Одно время я учился в Петербурге у экономов самого высокого уровня. Так что, паче чаяния, мне придется управлять каким-нибудь хозяйством, сделаю это достаточно умело.

– Так вот, не могли бы вы прямо сейчас проявить свое умение? Мне нужно знать, есть ли у меня в имении какие-нибудь деньги, и если есть, то сколько. Возможно, за ними нужно куда-то поехать. В свое время мы вроде приличные деньги выручали от урожая гречихи и ржи... Впрочем, остается только покаянно склонить голову и признаться, что я ничем подобным никогда не интересовалась и вряд ли смогу быть вам помощницей в таком деле.

– А могу я спросить, для каких целей вам так срочно понадобились деньги?

– Конечно, можете, от вас я не буду ничего скрывать: мне не на что содержать дом в Петербурге. Мой дворецкий сказал, что месяца два он еще продержится, а там... Хоть продавай с молотка! А мне бы этого не хотелось.

– Ради Бога, кузина, для вас я сделаю все, что вы хотите. Осталось развесить в оружейной всего пару сабель, и я возьмусь за хозяйственные книги! – горячо пообещал он.

Интересно, что во время нашего разговора у меня не выходила из головы Хелен. Мне казалось, у нее роман с Веллингтоном, а теперь вдруг она резко переключилась на Ромодановского.

Впрочем, это не мое дело. То есть, конечно, мое, потому что как горничная Хелен себя совершенно не проявляет. Неужели она думает, что я стану держать ее подле себя и кормить за здорово живешь?

Теперь мне надо было пробраться к Сашке. Звучало это, конечно, глупо. В моем доме заболел мой крепостной, а я думаю о том, как кто-то посторонний на это посмотрит!

Уж не знаю, случайно или нарочно, но у его комнаты постоянно крутился то Зимин, то Веллингтон, а я всякий раз почему-то стеснялась сказать, что иду проведать Сашку, и с озабоченным видом проходила мимо его комнаты дальше.

Самое смешное, за комнатой, в которой разместили больного, имелась еще только одна, пока нежилая. Дальше коридор заканчивался.

Мне приходилось открывать эту последнюю дверь, с умным видом закрывать ее за собой и, постояв минуту в пустой комнате, с тем же деловым видом возвращаться обратно.

Почему-то я стеснялась своей привязанности к Сашке. Мне казалось, меня могут не так понять. Точнее, понять совсем не так и не на шутку удивиться интересу княжны к какому-то крепостному!

Потому когда в очередной раз я вышла из пустой комнаты и никого у Сашкиной двери не застала, то быстренько вошла.

Надо сказать, я отчего-то думала, побои, которые нанесли ему сподвижники Осипа, пришлись в основном на закрытые платьем части тела. Но у него был подбит глаз и сильно опухла скула. Кроме того, очевидно, его еще и ударили по голове, потому что клок волос был испачкан запекшейся кровью.

Когда мы сидели в погребе, я думала, что Сашке повезло: он остался снаружи и может в крайнем случае спрятаться и избежать встречи с Осипом и его людьми. А оказалось, он пострадал больше всех нас.

– Говорят, ты пытался поднять бунт среди крестьян против Осипа? – спросила я нарочито строго.

– Пытался, – признался он. – Но мне не дали развернуться. Я им такого наплел, не поверите. Этим, ватажникам. Сказал, что назавтра – выходит, уже сегодня – знакомый вашего батюшки, генерал, обещал прислать взвод солдат. Значит, для помощи в имении. И грозился, что от них мокрого места не останется, если они поднимут руку на императорских слуг... Ну, много еще чего.

Сашка гордо улыбнулся, но потом скривился. Наверное, пошевелившись, растревожил и боль.

– Тебя хоть покормили?

– Сама повариха лично принесла, – самодовольно отозвался он. – Герой, говорит.

Ну как можно сердиться на такого олуха! Его избили так, что двигаться не может, лежит в постели при своем-то непоседливом нраве, и вот, извольте видеть, лишь оттого, что повариха лично принесла ему обед, он весь сияет от самодовольства!

Но, подумав так, я нахмурилась: это что же выходит, моя сестра по отцу кокетничает с обычным крепостным! Забыв на миг, что она – сама крепостная, я чуть было не дала волю гневу. Хорошо, что человек любую мысль может вначале продумывать, а потом уже проговаривать. Если, конечно, он не настолько экспансивен, чтобы говорить одновременно с тем, что думает.

Из-за своего неожиданного раздражения я быстренько распростилась с Сашкой, наказав ему:

– Ты быстрее выздоравливай, тут столько дел, я одна еле поспеваю.

Нарочно сказав – «одна», я уповала на то, что не только Сашкина непоседливость, но и его чувство долга быстро поднимут его с кровати.

Но уже в дверях я остановилась из-за мысли, неожиданно пришедшей мне в голову.

– Сашка, а Хелен приходила тебя проведывать?

Просто я подумала, что моя горничная сегодня постоянно исчезала с моих глаз, и, если бы не моя занятость, мне пришлось бы искать ее по всему дому.

– Приходила, – сказал мой слуга и замешкался.

– Ты чего это? – насторожилась я. – Хочешь скрыть что-то от своей хозяйки? Она тебя о чем-то спрашивала?

– Спрашивала, – кивнул Сашка, – я еще удивился, что она такие вопросы задает. Сколько у барышни земли, что здесь выращивают, кому принадлежит лес... А потом стала расспрашивать, богатые ли Болловские, во что вкладывали деньги, где драгоценности княгини... Я сказал, что ничего не знаю.

Сашка виновато замолчал, заметив, как я нахмурилась. Кого я привезла в свой дом? Зачем мне здесь эта англичанка? Если еще раз узнаю, что она ведет с кем-то из слуг подобные разговоры, усажу в повозку и отправлю в Москву. Пусть убирается в свою Англию!

Лес ее, видите ли, интересует! Уж не собиралась ли она его у меня купить?

Надо сказать, что и в самом деле примыкавший к имению лес – что-то около 6 десятин[5] – тоже принадлежал семье Болловских, то есть теперь мне.

Мы уже подумывали с Амвросием о том, что если не найдутся деньги, которые должен был отправить нам Фридрих Иванович, то придется продавать лес, чтобы продержаться до той поры, пока с помощью нового управляющего имение опять не начнет приносить доход.

Все понятно, но какое дело до этого моей горничной? Надо будет выбрать время и поговорить с Зиминым. Может, он ничего подозрительного в таком интересе не увидит?

Я ушла и постаралась на время выбросить из головы мысли о странной англичанке – похоже, так или иначе странны все мои гости – и решила разыскать вначале Исидора. Он как раз командовал слугами, переносившими в комнаты для гостей очередную мебель.

– Проводи-ка меня, милейший, на конюшню. Хочу посмотреть, что у нас с лошадьми.

Он согласно кивнул и крикнул одному из слуг, тащивших в комнату огромный диван:

– Лука! Иди в ту комнату, где господин Кирилл с оружием возится. Помоги Миколе прибить большой портрет старого князя...

– Какой такой портрет? – возмутилась я. – Кто это ему разрешил?!

И, забыв о конюшне, я помчалась в нашу новую оружейную комнату. Неужели портрет отца, всегда висевший в холле, он приказал снять и перевесить его туда, куда ему захотелось?

Оказалось, тревоги мои были напрасны. Кирилл вытащил откуда-то портрет моего прадедушки, где старик был изображен лихим воякой, хотя еще бабушка давным-давно, когда была жива, говорила, что ее отец нигде не воевал. Прадедушка очень этим огорчался и приказал писать себя на портрете не только при всех регалиях, каковые заработал на верной службе государю и отечеству в некоем сугубо штатском ведомстве, но еще и обвешанным оружием с ног до головы, словно какой-нибудь башибузук.

Однако здесь же я застала поручика Зимина, по виду весьма недовольного тем, что он увидел. Иными словами, оружейной комнатой. Сама бы я такую не стала устраивать, но если Кириллу захотелось, то я не стала ему в том препятствовать. А вот чем был недоволен поручик?