Правила возвышения - Коу Дэвид - Страница 82

Она покачала головой:

— Нет, милорд. Это сделали не вы.

— Но я не спас тебя. Я находился рядом, но не защитил тебя.

— Вас бы тоже убили, если бы вы попытались.

— Я предпочел бы умереть.

— Нет, Тавис. Это не имело смысла. Он бы убил нас обоих.

Тавис изумленно уставился на Бриенну.

— Он? Ты знаешь, кто убил тебя?

Бриенна кивнула, и на щеках у нее тоже заблестели слезы.

— Я спала, когда он пришел, но после смерти я видела картину убийства. — Она на миг закрыла глаза. — Очень часто.

— Имя! — воскликнул Тавис. — Назови его имя!

— Имени я не знаю. Это был один из слуг — мужчина, который принес нам бутылку вина, когда мы уходили с пира.

Молодой лорд напряг память, но не вспомнил того человека, о котором говорила Бриенна.

— Как он выглядел?

— Высокий, довольно худой. Длинные темные волосы и борода. Узкое лицо, бледно-голубые глаза. Приятное лицо. Он даже улыбнулся мне. Как я сказала, он был простым слугой, но человек с такой внешностью выглядел бы вполне уместно в свите моего отца.

Тавису показалось, что описание подходит практически ко всем мужчинам. Но пока Бриенна говорила, в воздухе рядом с ней появилось взвихренное белое облако, похожее на гонимый ветром морской тумана. Постепенно вращение облака замедлилось, и в нем проступили очертания мужского лица.

— Это он? — Голос Тависа опять упал до шепота.

Бриенна бросила взгляд на вызванный ею образ и кивнула; глаза девушки на миг округлились, словно она сама удивилась тому, что сделала.

— Да. Это тот самый человек.

Тавис стоял совершенно неподвижно и напряженно всматривался в лицо, боясь спугнуть видение неосторожным движением. Через минуту образ начал расплываться и вновь превратился в бесформенное облако, которое вскоре бесследно растаяло в воздухе.

— Я где-то его видел, — сказал мальчик, обращаясь столько же к себе самому, сколько к Бриенне.

— Ну да, на пиру.

— Нет, не там. — Он закрыл глаза, отгоняя прочь навязчивые вспоминания о своем горе и о темнице Андреаса, и постарался вспомнить, где же он видел это лицо. Ответ маячил прямо перед ним, сразу за пределами досягаемости. У Тависа возникло впечатление, будто он пытается поймать собственную тень. Но одновременно он чувствовал, что с каждой секундой подходит все ближе и ближе.

— Милорд?

Он поднял руку, призывая Бриенну к молчанию. В уме у него еле слышно зазвучала мелодия, которая показалась знакомой. Но и она тоже звучала все чище и отчетливее с каждой секундой.

— Это певец! — воскликнул Тавис, внезапно открыв глаза. — Я слышал, как он пел на ярмарке!

— В этом году?

Тавис кивнул.

— Во время ярмарки я часто бродил в одиночестве по улицам Керга, глазел на танцоров и слушал музыкантов. Я видел этого человека всего один раз, и то мельком. Но я запомнил его, потому что он здорово пел. — Тавис умолк, но лишь на мгновение. — «Гимн». Он исполнял «Гимн лунам».

— Значит, он последовал за тобой из Керга?

— По-видимому.

— Но почему он убил меня?

Тавис печально посмотрел на Бриенну. Она по-прежнему плакала, и больше всего на свете ему хотелось вытереть слезы с лица девушки.

— Он убил тебя, — сказал мальчик как можно мягче, — чтобы меня казнили по обвинению в убийстве и наши дома начали войну. — Он почувствовал такую боль в груди, словно Андреас поднес свой пылающий факел к самому его сердцу. — Ты умерла, потому что мы собирались пожениться.

— Наши дома теперь воюют? — спросила она по-детски тонким голосом.

— Пока нет. Но я только чудом бежал из темницы твоего отца. Стражники герцога до сих пор разыскивают меня.

— Значит, вы должны найти убийцу, милорд. Не допустите, чтобы моя смерть стала причиной междоусобной войны. Прошу вас.

— Я найду его, — сказал Тавис. — Клянусь тебе перед лицом Байана и всех других богов, которые меня слышат. Я найду убийцу и отомщу за тебя.

Но Бриенна покачала головой:

— Месть не главное. Докажите свою невиновность и спасите королевство. Все остальное для меня не имеет значения.

Он снова кивнул:

— Обещаю. — Но мысленно Тавис повторил свою клятву до конца. Музыкант поплатится жизнью за содеянное. Даже если Тавису тоже придется умереть.

Они провели в тюремной башне всего два дня, но Фотир уже чувствовал, что нервы у всех на пределе. Помещения здесь были тесные, сырые и душные. На всех слуг выделили две камеры, а в пяти других разместили сорок стражников, сопровождавших Явана в Кентигерн. Фотиру и Ксаверу отвели одну камеру на двоих, а в последнюю посадили герцога.

К чести Явана, он попросил Андреаса посадить его вместе с Фотиром и Ксавером, чтобы отдать еще одно помещение солдатам. Однако Кентигерн отказал. Он не стал объяснять почему, но Фотиру причина отказа представлялась вполне очевидной. Солдаты сидели в камерах, расположенных этажом ниже, и не могли ни видеть своего герцога, ни разговаривать с ним. Если бы Явану позволили уступить свою камеру солдатам, они бы оказались рядом с ним. На такой риск Андреас не мог пойти. Его и так беспокоило близкое соседство Фотира и Явана, но в тюремной башне было всего девять камер, самые маленькие из которых находились на верхнем этаже.

На протяжении второго дня заключения Фотир время от времени слышал крики, доносившиеся с нижних этажей. Кергские солдаты уже ругались друг с другом или с тюремщиками. Сегодня шел дождь. Если бы светило солнце, как вчера, нагревая каменные стены башни, дела обстояли бы гораздо хуже. И несомненно, скоро они примут самый дурной оборот, если Андреас не отпустит заключенных.

Когда с наступлением сумерек тюремщики принесли еду, шум внизу снова утих. Ужин состоял из вяленого мяса, сыра, хлеба и фруктов, предлагавшихся в большом количестве. Узников в темнице кормили много хуже. Но они ели то же самое утром, днем и два раза накануне. При виде такого ужина раздражение кергских солдат только возрастет.

Последние два дня Ксавер только и делал, что смотрел неподвижным взглядом в узкое окно камеры. Он разговаривал даже меньше, чем обычно, и не притрагивался к пище, пока Фотир не уговаривал его поесть. Герцог тоже молчал, и кирси оставалось только расхаживать взад-вперед по маленькой комнате, размышляя о последних событиях.

Андреас словно забыл об их существовании; герцогские советники и слуги — за исключением стражников, приносивших еду, — тоже не беспокоили заключенных. Фотир не имел желания встречаться с кем-либо, особенно после того, как увидел, что герцог Кентигернский сделал с Тависом. Но в глубине души он хотел, чтобы Андреас или Шерик пришли устроить им допрос или угрожать пытками. По крайней мере, тогда бы он понял, что Гринса и Тавис по-прежнему находятся в безопасности. Так или иначе, Фотиру оставалось лишь надеяться, что сам факт их заточения свидетельствует о том, что розыски мальчика не увенчались успехом.

— Фотир! — позвал Яван из своей камеры.

Кирси и Ксавер переглянулись. Еще больше, чем допросов кентигернского герцога, первый советник боялся вопросов собственного герцога о побеге Тависа. Он знал, что в случае необходимости сумеет обмануть Андреаса и Шерика. В способности молодого Маркуллета лгать он сомневался, но надеялся, что Андреас не станет трогать мальчика, посчитав его всего лишь ребенком. Однако с Яваном дело обстояло иначе. Герцог по-своему любил сына, и Фотир знал, что он готов отдать свою жизнь ради спасения Тависа. Но если бы он узнал о побеге Тависа и о том, в каком состоянии Фотир нашел молодого лорда, даже самозабвенная любовь к сыну не заставила бы его молчать.

Кроме того, в деле был замешан Избранный. С возрастом Яван стал относиться к кирси терпимее, отчасти благодаря влиянию герцогини. Похоже, он ценил услуги своих младших советников, которым щедро платил. И Фотир не сомневался, что теперь герцог считает его не только надежным помощником, но и верным другом. Однако с Избранными дело обстояло совсем иначе, и даже в данных чрезвычайных обстоятельствах он не знал, как Яван отреагирует на известие, что Избранный спас жизнь молодому лорду.