Книга 2. Быль о Холодном Огне - Олненн Иней - Страница 41

Медведи, отфыркиваясь, грузно улеглись на землю, волк пошел напиться воды, и старик пил вместе с ним. Потом распрямился, вытер рукавом губы и сел напротив Кирча. Важные слова ожидал услышать Кирч и услышал их:

— Этот меч, — старик указал посохом на потертые ножны, в которых покоился Тангур, — выкован в Махагаве, на скалистом берегу Белого моря, откуда идет твой род. Мы оба, ты и я, принадлежим к племени Скронгиров. Я — твое начало. Я — пастырь зверей. Здесь твой дом, здесь тебе помогут всегда.

— Да, — сказал Кирч, — я нуждаюсь в твоей помощи, отец. Теперь, как и прежде.

— Я одинаково люблю тебя и Рилга, но беду младшего отведет старший, а если беда настигает старшего — моя забота его вызволять.

— Тебе ведомо, где сейчас Рилг? Пришел ли в Скаверу Огонь?

— Он будет там скоро. Рилг исполнил свой долг.

Приняв эти слова за упрек, что не отстоял ормиту, Кирч опустил голову. Длинные волосы скрыли лицо.

— Напрасно казнишь себя. Изменить волю эльмы Судьбы невозможно. Мы все стоим у черты.

— Грядет Ашгирм? — тихо спросил Кирч — Неужели мы стоим у этой черты?..

— Битва при Хемринверде — этого мало. Целое поколение ляжет костьми, чтобы смогли жить их дети. Сражаться будут все.

— И ты?

— И я. Но не так, как ты думаешь. Мое дело — направлять тех, за кого я в ответе, ибо взять в руки оружие права не имею, ведь мне вести в будущее тех, кто уцелеет. Я подчиняюсь закону, но времена нынче такие, что у многих велико искушение встать выше него. Ашгирм может низвергнуть в небытие и подарить бессмертие, разве сильный человек устоит перед искушением испытать судьбу?

— Черный Король не устоит, — сказал Кирч. — Великая битва — его цель. Он долгие годы шел к этой цели.

— Долгие века, — поправил его старик. — Судьба любит сильных, они движут мир, и удача благоволит им. Придет Ашгирм — и не станет добра и зла, ибо то — время выбора.

— Значит ли это, что добро само по себе победить не может?..

— Победит тот, кто сильнее всех, кто хитрее, у кого зубы крепче и хватка жестче, лишь это будет важно. Служишь ты свету или тьме — багряной звезде безразлично, она вознаграждает только того, кто повергнет противника наземь и поставит ногу ему на грудь. Уже потом победитель вспомнит, во имя чего он сделал это, и на троне мира воцарится либо Свет, либо Тьма. Жестокие времена принесет с собой Марах Азбар, жестокие, но недолгие. Одно я знаю точно: те, кто в своих руках держит силы земли, кто призван сохранять их в спокойствии и равновесии, в битве участвовать не будут.

— Кто же это? — спросил Кирч. — Ведуны?

— Да. Те, кого авриски встречают в облике мудрых старцев. Они путешествуют по миру, и каждый из них — его опора и смиритель. И если однажды они позволят выпустить на свободу знание, которое люди зовут магией, оно обратит окружающее в хаос, и людям придется уйти из Долины.

— Сдается мне, что Черный Король — не самое худшее, что нас ожидает, — пробормотал Кирч.

— Мы сами — вот то самое худшее, что ожидает нас.

Они говорили еще долго, пока седой пик Мелик-Тая не окрасился в синий цвет сумерек. Потом Кирч спросил:

— Я хочу увидеть Хелига. Ты позволишь?..

— Ступай, — старик поднялся, опираясь на посох. — Он давно ждет тебя.

Когда рассвело, старик коротким путем привел его туда, где заканчиваются горы и начинаются снега, и сказал:

— Я дам тебе новое обличье, чтоб ты сумел незамеченным подойти к замку Кахантар. А в логове Черного Короля тебе скрываться уже ни к чему, дорогу туда возможно прорубить лишь мечом.

Кирч обернулся и еще раз окинул взглядом горы. Солнце блистало на челе Рока и Мелик-Тая, а Каравех еще прятался в тени. Три исполина снисходительно глядели с заоблачных высот на младших собратьев, опоясанных темно-зелеными, почти черными, лесами, а небо синело над ними такой нежной синевой, какая может быть только в горах.

Кирч подумал о том, что случая увидеть эту красоту еще раз может уже и не представиться. Старик разгадал его мысли и сказал так:

— Иди, мой сын, и помни: нет на свете ничего, на что стоило бы выменять свою жизнь.

…В узкую щель, служившую оконцем, заглянул серый рассвет и бледным пятном растекся по убеленным инеем стенам. Риэл с трудом разлепила веки.

Она лежала в углу на охапке гнилой соломы, все тело, словно ледяной коркой, сковал холод. То впадая в беспамятство, то погружаясь в пучину бесцветных видений, она потеряла счет времени. Теперь время для нее — это крохотное оконце на недосягаемой высоте, но тусклый свет, что проникал в него, был не жизнью, а ядом, который медленно просачивался внутрь, медленно сползал по стенам и разливался по полу, стремясь добраться до нее, неподвижно лежащей в углу. Риэл знала: когда он до нее доберется, она умрет.

Разум застыл, чувства онемели, омертвели ладони, и Огонь не зажигался в них. Однажды она услыхала сухой треск, так трещат восковые свечи и сучья в костре. На стене вспыхнули огненные линии, потек иней, и линии сложились в слова: 'Твой Огонь мертв'. Слова пламенели несколько мгновений и погасли, не оставив следа.

— Твой Огонь мертв, — одеревеневшими губами повторила Риэл. — Мой Огонь мертв?..

Прикладывая неимоверные усилия, она подтащила к лицу руки и услышала, как загрохотала цепь — на запястьях висели два широких кольца, соединенные с толстой цепью, вделанной в стену. Риэл стала согревать руки дыханием, но пальцы не слушались, словно железная цепь выпила из них жизнь. От бессилия она заплакала, беззвучно и без слез, а ветер, залетающий в оконце, равнодушно бросал белую крупу на стылые камни.

Так продолжалось долго. В четырех стенах поселилась вечность — всесильная, бесконечная, но одним утром ее разбил слабый хриплый голос, прозвучавший совсем близко:

— Верь в то, что живешь.

ГЛАВА 19

Дарк пришел в себя и долго лежал, не открывая глаз. Жив он или мертв? Голова гудела, словно он долго бился лбом о стену. Все тело ныло, а от правой руки поднималась волна горячей боли и становилась все горячее. Дарк заставил себя взглянуть на нее и ахнул: кисть держалась только на клочьях сухожилий и кожи, покрытой бурой засохшей коркой, сквозь которую сочилась алая кровь, кость была надрублена. При помощи зубов и здоровой руки он разорвал рубаху и накрепко обмотал ею рану. После этого боль усилилась, и, чтобы не думать о ней, Дарк стал осматриваться.

Он сидел в железной клетке посреди лагеря наемников. Десятки крытых повозок составляли круг, в центре которого возвышался шатер из шкур, над шатром развевался стяг вождя. Догорали костры, около них вповалку спали степняки. Дарк попал в самое их логово. Знают ли они, что их пленник — ормит?

Шансов остаться в живых у Дарка не было. Он остался один, лишился руки и, что самое страшное, лишился Гуннхвара.

— Проклятье, — прошептал он. — Да лучше смерть, чем такой позор.

И снова впал в забытье.

Сильный удар под ребра заставил его поднять голову. Над ним возвышались трое степняков — двое с боевыми топорами, один — с мечом.

— Вставай, — сказали они.

Дарк не пошевелился. Тогда к его горлу приставили клинок. Нажали. Ормит почувствовал, как по груди побежала теплая струйка крови. Когда и после этого Дарк не поднялся, его просто подхватили под руки и потащили к шатру. От боли, пронзившей все тело, у него потемнело в глазах. Его бросили на землю, к ногам вождя. Когда круги перед глазами разошлись, Дарк поднял голову и смог разглядеть его.

Сын бескрайних степей и бесконечных дорог, вождь был приземист и широкоплеч, он казался высеченным из единой каменной глыбы. Смуглое, испещренное шрамами лицо обрамляли две тонкие косы, сплетающиеся с бородой. Голова была непокрыта — настоящий воин сражается с непокрытой головой, а этот степняк был настоящим воином. Широкую грудь защищал панцирь, поверх него висели медные и кожаные амулеты. Вождь сидел на походной скамье, держа на коленях короткий кривой меч.