Николай II в секретной переписке - Платонов Олег Анатольевич - Страница 227

Снег все падает. Все же мы собираемся покататься и немного подышать свежим воздухом. Супруги Бенкендорфы, Зизи, Иза, Нас(тенька), Трина, Аня, Ресин и Апраксин завтракали с нами, и мы пили за твое драгоценное здоровье. Павел тоже был в церкви. Солдаты стояли перед церковью и поздравляли нас. Все мысли мои с тобой. — Боюсь, что тебе предстоит очень скучный день с массой народу, но я надеюсь, что все же тебе удастся погулять, а Бэби — поиграть в лесу. Поздравляю тебя со всеми полковыми праздниками. Старший полковник 4-го стрелкового полка поднес нам букеты. Он говорит, что только что получил 4-й стрелковый полк и скоро уезжает. — А вы, детки мои, большой и малый, как я люблю вас, и сказать не могу!

Вечером пойдем в лазарет. — Наш Друг очень доволен нашими девочками. Говорит, что они для своих лет прошли тяжелые курсы и что их души заметно развились. Они, действительно, страшно милы и очень хороши теперь с А. Они разделяли с нами все наши переживания, — это научило их правильному взгляду на людей, и в жизни это будет для них очень полезно. Малютка также очень много переживает своей маленькой широко открытой душой. Я никогда не смогу достаточно отблагодарить Бога за чудесное счастие, ниспосланное Им мне в твоем лице и в них: мы — одно, что так ужасно редко встречается в наши дни, — мы тесно связаны друг с другом.

Получила 2 милых телеграммы из Архангельска от монархической партии. Я ответила с помощью нашего Друга, и Он просит тебя непременно позволить, чтобы телеграммы эти были напечатаны. Скажи Фред(ериксу), чтоб он дал им на то разрешение, а также, чтоб поместили первую их телеграмму и мою в “Новом времени”. Это откроет людям глаза и будет противодействием письму кн. Вас.[1060] (которым m-me Зизи страшно возмущена и шокирована). Это также будет щелчком для старого гнусного Балашева. — Хорошее наступает, и пусть общество иДума видят, что Россия любит твою старую женушку и стоит за нее всем им наперекор. — Зизи очень восхищалась их трогательной телеграммой. Я нарочно ответила самолично.

Так приятно, что идет снег — Николай Угодник благословляет моего ненаглядного. — Прощай, мой Солнечный Свет, обожаемый муж, люблю тебя, жажду твоих поцелуев и ласк, прижимаю тебя к моему горячему сердцу.

Твоя до смерти и навеки.

6 дек. 1916 г.

 Дорогая моя!

Большое спасибо за твое милое, доброе письмо, а также за вчерашние подарочки и за те, которые пришли сегодня с твоим письмом!

Я упивался каждым нежным словом, написанным тобой.

Утром мы, по обыкновению, ходили в церковь, а возвращаясь я смотрел всех офицеров и солдат, выстроенных вдоль нашего пути. Сегодня их праздник, и я их поздравлял.

После этого я принимал штабных, а потом прослушал обычный доклад, на этот раз короткий, так как я вчера вечером говорил с Гурко.

Мы только что позавтракали. — Здесь чудная погода, масса снегу и такой легкий, сухой воздух. Путешествие прошло очень хорошо. Мы все в поезде спали Бог знает до какого часа. С А.[1061] гулял на каждой станции.

С восхищением прочел “The wall of partition” и почувствовал себя отдохнувшим после такой книги.

Масса телеграмм по обыкновению.

Ольга будет обрадована и удивлена по случаю назначения ее шефом 2-го Кубанск. пластунского батальона. Я вспомнил, что два из них не имели шефов; я счел правильным дать ей 2-й, а Борису, который их всех там смотрел, 5-й бат.

Ну, прощай, моя душка. Да благословит Бог тебя и девочек!

Горячо целует тебя твой старый

Ники.

Ц. Село. 7 декабря 1916 г.

Любимый мой!

Ты не можешь себе представить радости Ольги, когда она получила твою телеграмму: она вся покраснела и была не в силах прочесть ее вслух. Она сегодня сама тебе напишет. Горячее спасибо, родной, за такой великолепный сюрприз — ей да и сестрам казалось, будто это день ее рожденья. Она тотчас же послала телеграмму своим пластунам.

Получил ли ты известия от Кирилла? До сих пор нет ответа на мою телеграмму, отправленную 5-го вечером.

Оказывается, Ирина опять больна, а потому Ксении пришлось отложить предполагавшуюся поездку в Киев. Так грустно за бедную, дорогую матушку. Мои сибиряки поздравляют тебя, а также Катя Озерова.

5 градусов мороза. Похоже, словно опять снег пойдет, очень пасмурно. — Увы, мы очень плохо слышали голос Бэби по телефону. У Жильяра голос ниже, а потому лучше доносится. Надеюсь, что ты не слишком утомился и скучал вчера. Начал ли ты снова принимать иодин? Мне думается, это было бы тебе полезно. Я теперь всегда в 11 хожу к Знаменью, затем в лазарет, так как там немного раненых, и таким образом успеваю позаняться своими бумагами. Милый, распорядился ли ты, чтобы Балашеву был послан выговор? Пожалуйста, распорядись об этом, это самое меньшее, что ты можешь сделать. — Осыпаю тебя поцелуями за твое милое письмо. Я не думала, что у тебя найдется время написать. Видела Коленкина в госпитале. Он целых 9 месяцев не был в отпуску. Они уже уехали и снова сидят в своих окопах.

Не могу больше писать сегодня, любимый мой ангел. — Только об одном прошу тебя: отложи свидание с Треповым — я так боюсь, что он будет приставать к тебе и заставит тебя принять решения, на какие ты в спокойную минуту не пошел бы. Будь тверд насчет Калинина, ради нас самих.

Распорядился ли ты о том, чтоб эта чудная телеграмма была напечатана? Она исключительно трогательно составлена и возымеет хорошее действие, как говорит Танеев и др.

Благословляю и целую без счета.

Вся твоя

Солнышко.

7 декабря 1916 г.

Мое милое Солнышко!

Бесконечно благодарен за твое милое письмо. Скажу Фред(ериксу) про телеграммы, полученные тобою из Астрахани[1062]. Этот человек мне часто телеграфирует. Я помню, еще в те времена, когда был жив Столыпин, он посылал мне такие доброжелательные телеграммы. Он же не одобрял речи Шуваева и Григоровича в Думе.

Вчера я был завален телеграммами, так как они не были запрещены; пришло огромное количество. Я еще не кончил отвечать.

Кинематограф был крайне интересен вчера вечером. Мы, наконец, знаем, кто эта “таинственная рука”.

Ее кузен и жених, поверишь ли? По этому случаю в театре царило большое возбуждение.

17 дек. все главнокомандующие приезжают сюда на военный совет, так как пора готовить наши планы на будущую весну. Надеюсь, что смогу на следующий день выехать домой!

Будь уверена, моя любимая, что я буду знать, как ответить Трепову, когда он явится.

По вечерам я пробегаю несколько глав твоей английской книги: это очень освежает мозг.

Да благословит Бог тебя, родная, и девочек!

Нежно целую вас всех и остаюсь нежно любящий тебя твой муженек

Ники.

Ц. Село. 8 декабря 1916 г.

 Солнышко мое любимое!

Представляю себе, как у вас там холодно, — а здесь 5 градусов мороза, днем понижается до 3 градусов. Мы собираемся ехать в Новгород, как я тебе уже говорила. Мы сядем в поезд в субботу с ночи, выедем очень рано, в воскресенье утром будем на месте, пробудем там несколько часов, осмотрим церкви и, думается мне, несколько госпиталей, опять домой, проведя ночь в вагоне, а в понедельник утром прямо из вагона отправимся в лазарет, — таким образом мы не упустим дела. — Я пошлю за Ресиным и все ему скажу. Не помню, кто там губернатором, — на этот раз не стану делать из этого тайны, чтоб увидеть побольше народа. Но я всегда так робею без тебя, мой дорогой! — Мой милый, старый кн. Голицын (из комитета о наших военнопленных) в восторге от телеграмм из Астрахани[1063] и просил, чтоб они были всюду напечатаны. Другой кн. Голицын (Харьковский) выступил в Государственном совете, и совсем не хорошо, а моего поздравляли с этой речью. Он был вне себя и тоже находит, что таких людей следует лишать придворного мундира. Жаль, что ты не хочешь назначить сейчас Щегловитова. Он бы сразу тебе доложил об этом (если бы даже не смог остановить речей), и ты мог бы лишить их придворного звания, — сейчас никакая строгость не может быть достаточна. Балашев заслужил строгое порицание, — не будь снисходителен и слаб — прости меня, милый. — Горячее спасибо за твое милое письмо, мой дорогой, такая радость получать от тебя вести.