Леди Роз - Уорт Сандра - Страница 61

«Теперь, когда он близко и приезжает домой чаще, у нас впереди еще много времени, чтобы родить сыновей», – напомнила я себе.

Я приняла решение переехать в Нортумбрию в прошлом, 1462 году, потому что в Кембриджшире мы видели Джона редко. Он всегда был на севере, охранял шотландскую границу и сражался с остатками ланкастерцев, еще не сложивших оружие. Чтобы с корнем выкорчевать эту заразу и избавить королевство от угрозы, Джон осадил принадлежавшие ланкастерцам замки Алнуик,[50] Дунстанберг и Бамберг. Поняв, что могу не увидеть его несколько месяцев, я перевезла своих домочадцев из Борроу-Грин в укрепленный манор Ситон-Делаваль на дальнем севере Нортумберленда, конфискованный у рода Делавалей и пожалованный нам королем Эдуардом.

Мы отправились на север, как только я оправилась после родов Мэгги, состоявшихся в сентябре. По пути до нас дошла новость о смерти графини Алисы. Я была рада, что ее страдания закончились, но ощущала гнетущее чувство потери и думала о Джоне; мне хотелось оказаться рядом с мужем и утешить его.

Когда мы уезжали из Мидленда, там только начинали желтеть листья, но в неприветливом Нортумберленде[51] уже дули ледяные ветры, а землю покрывал иней. Пастбища пустовали, на дорогах почти не было путников, потому что скот загнали в сараи, а умные люди в такую погоду на улицу не выходили. Мы рысью проезжали нортумберлендские пустоши, холмы и долины, минуя бесконечные сараи и хутора, а иногда одинокого путника, которого выгнала из дому нужда. В конце поездки дорога так круто пошла в гору, что мы видели впереди только небо; казалось, каменистая тропа ведет прямо на Небеса. Я сочла это добрым предзнаменованием.

Наконец мы добрались до сонной деревушки Ситон-Делаваль, миновали ее и выехали в поля, окружавшие манор; тот был заметен издалека по колокольне старой саксонской церкви. Привратник начал опускать ржавый подъемный мост; жуткий скрежет распугал живших во рву лебедей и цапель, и те с диким хлопаньем крыльев взвились в воздух. Пока лошади, стуча копытами, поднимались к сторожке, я велела себе не забыть смазать мост. У встретившего нас управляющего был тревожный вид; несомненно, он боялся за свою судьбу при новых хозяевах из числа сторонников Йорка. Два uрума приняли у нас лошадей; мы спешились и пошли осматривать свой новый дом.

Через сад протекал ручей; надутые полотняные крылья ветряной мельницы напоминали паруса корабля. Вокруг голубятни летали голуби, оглашавшие воздух громким воркованием; разгуливавшие по двору гуси, утки и куропатки гоготали, крякали и трубили. Нас провели в крыло с просторной кухней, судомойней, пивоварней и пекарней, из которой доносился запах свежего хлеба. В животе урчало от голода, горло пересохло от жажды. Я с трудом подавила вздох. Пришедший в упадок манор требовал больших затрат. Голубятня покосилась, крепостной вал зарос сорняками, деревянный коровник наполовину сгнил, а полотняные крылья мельницы совсем прохудились. «Потребуется много труда; для ремонта хозяйственных построек придется нанять странствующих мастеров», – подумала я.

Потом мы вошли в главное здание и по скрипучей деревянной лестнице поднялись в жилые покои. Здесь стояло множество ведер, куда стекала вода, просачивавшаяся сквозь дыры в черепичной крыше, но главный зал был обит панелями и имел красивый балкон для музыкантов. Из его окон открывался вид на прекрасную саксонскую часовню с той самой высокой колокольней, которую я заметила издалека. Мы прибыли в полдень, и в зале стояла суета. На столах, накрытых чистыми скатертями, стояла оловянная посуда; слуги несли солонки и столовые приборы и раскладывали их в заранее отведенных местах.

В конце экскурсии мне показали хозяйскую спальню. К моему удовольствию, из нее открывался вид на окрестные поля и сады. Здесь имелось отхожее место с канделябрами по обе стороны стрельчатого окна. Я сменила забрызганный грязью дорожный костюм, умылась и пошла в большой зал, где была накрыта трапеза. Все домочадцы уже собрались там и ждали меня. Я предложила им сесть, кивнула кравчему, и на столы поставили тазики с водой, в которой можно было вымыть руки перед чтением молитвы.

Следующие два месяца все мои силы уходили на приведение дома в порядок; чтобы оплачивать ремонт, приходилось экономить на всем. Мы с управляющим ломали себе голову, пытаясь придумать, как сократить расходы на вино, пряности, раздачу милостыни, одежду и еду для слуг, заказ месс и церковных служб, мытье окон и полов, дрова, свечи, масло для светильников и даже на нянь, присматривавших за детьми. Сэкономленные деньги шли не только на ремонт, но и на приобретение таких необходимых вещей, как гобелены. Мои усилия оказались не напрасными; к Святкам дом стал выглядеть куда более уютным и гостеприимным.

Решение переехать в Ситон-Делаваль оказалось правильным. Джон приезжал домой при первой возможности. Конечно, его визиты были короткими, но приносили огромную радость не только мне, но всем обитателям манора.

Пока мы готовились к встрече нового, 1463 года, осада Алнуика и Дунстанберга шла так успешно, что в Рождество Сомерсет сдал Джону оба замка. Теперь в руках ланкастерцев оставался только Бамберг. На Двенадцатую ночь в Ситон-Делаваль приехал Джон и привез с собой дорогого гостя.

– Посмотри, кого я тебе привел! – Темно-синие глаза мужа сияли.

– Дядя! – воскликнула я и бросилась в его объятия с пылом, неприличным для леди. – Ох, дядя, как я рада тебя видеть! – Я хотела отвести его в дом, но тут позади раздался знакомый голос. Обернувшись, я увидела Сомерсета со связанными впереди руками, спешивавшегося с помощью воина. Какое-то мгновение он стоял и смотрел на меня. Я уставилась на герцога во все глаза; до меня не дошло, что, сдав замки, он сдался и сам.

– Приветствую вас, миледи Монтегью, – учтиво сказал он.

– Милорд Сомерсет… – Я осеклась, не найдя подходящих слов, и вежливо поклонилась, чувствуя на себе странный взгляд мужа. Потом Джон кивнул воину, и Сомерсета быстро увели. За ним последовали и другие пленники.

– Что с ними будет? – спросила я, выразив свои мысли вслух.

– Они изменники, – ответил дядя. – Дитя мое, как, по-твоему, с ними поступят? А теперь давайте обедать. – Он потер руки. – Я ужасно проголодался!

За обедом дядя рассказывал о своих необыкновенных приключениях в Иерусалиме, Падуе, Флоренции, Риме и на острове Родос. Мы пили вино с пряностями и ликеры, закусывая дюжиной блюд. Но все это время я думала о Сомерсете.

– Значит, Йорки все же победили Ланкастеров, – играя кубком, сказал дядя. – Как у Еврипида: «Кто может сравниться славой с победителем, простершим руку над головами ненавистных врагов?»… Честно говоря, будучи вдали от родины, я на это не надеялся. Догадываюсь, что решающую роль здесь сыграли обстоятельства смерти герцога Йорка.

– О да… – Джон задумчиво посмотрел в свой кубок, а потом залпом допил остатки вина. Мною овладела скорбь; я знала, что он думает об отце и Томасе.

– Да, трудна дорога, ведущая к высотам величия, – сказал дядя, цитируя Сенеку.[52]

– Эту дорогу нас заставила пройти Маргарита, – практично ответил Джон.

– «Она принесла Илиону в приданое смерть», как сказал Ахилл о Елене Троянской. То же самое произошло в наши дни. История всегда повторяется, не так ли?

Джон вежливо кивнул и сменил тему:

– Милорд Вустер, если уж зашла речь о пленниках, что вы скажете, если я попрошу короля Эдуарда помиловать их?

– Нет, пусть они послужат примером остальным! – воскликнул дядя. – Их нужно казнить, причем медленно! – Он хотел взять ломтик оленины, но передумал и замахал ножом в воздухе. – Сажать на кол! Я видел, как это делали в Трансильвании. Такой мучительной казни подвергали турок. Именно так Влад Дракула подчинил себе эту мятежную область. Жертвам втыкали кол в задний проход, а женщинам – во влагалище. Его подданные живут в таком страхе, что никто не дерзает нарушить закон! Он поставил на базарной площади Тырговиште золотую чашу без охраны, но ни один вор не посмел к ней прикоснуться даже ночью. Говорят, он заставлял матерей есть собственных младенцев, грозя в случае отказа посадить их на кол.