Леди Роз - Уорт Сандра - Страница 72

Уорик заговорил опять. Мы напрягли слух, но его голос звучал слишком тихо. Потом он рявкнул:

– Эта сука Вудвилл! – А за этим последовало:

– Джон, ты слышал меня? Джон!

Уорик отошел от окна, и я наконец увидела Джона. Муж стоял у большого стола, и лицо у него было ошеломленное.

– Что случилось? – прошептала Нэн.

Я покачала головой и прижала палец к губам, боясь пропустить что-нибудь важное. Мы придвинулись к проему.

– Ты сошел с ума! – услышала я голос Джона.

Уорик грохнул кулаком по столу:

– Это Эдуард сошел с ума от вожделения к своей жадной суке! Я посадил его на трон не для этого!

То, что я услышала дальше, заставило меня оцепенеть от страха.

– Я посадил его на трон, я и сброшу его оттуда! – проревел Уорик.

Джон оперся руками о стол, чтобы сохранить равновесие. На его лице была написана такая боль, что у меня из глаз брызнули слезы. Джон говорил, но так тихо, что я не слышала ни слова. У меня разрывалось сердце; хотелось обнять его и утешить. Должно быть, я слишком близко прижалась к окну, потому что Нэн слегка оттолкнула меня обратно.

Джон заговорил опять, но я ничего не поняла.

Уорик ответил:

– Не я… Его родной брат Кларенс…

Нэн кивнула, повернулась ко мне и водрузила на свою голову воображаемую корону. Уорик собирается сделать королем Кларенса! Кларенса, честолюбивого брата Эдуарда, давно утверждавшего, что законный король Англии – именно он, поскольку отцом бастарда Эдуарда является неизвестный лучник. Эта смехотворная история возникла в глубине его мелкой и ничтожной души, и в нее не верил никто, кроме самого Кларенса. Потом мужчины отошли от окна; теперь до нас доносилось только невнятное бормотание. Внезапно мы увидели архиепископа Джорджа.

– Да, – сказал он, – Дик прав. Вудвиллы – крысы, грызущие корабль государства! Если мы их не уничтожим, они нас потопят…

Джордж исчез, и на его месте Цоявился Джон. Теперь я хорошо его слышала.

– Тебе легко говорить, Джордж! У тебя нет собственных убеждений, зато честолюбия хоть отбавляй! – Наступила тишина. А потом прозвучало:

– Нет, я на это не пойду!

Меня затрясло.

Уорик уставился на Джона и сказал:

– Ты – Невилл.

– Дик, я всегда делал то, что ты хотел… – Джон сделал паузу и упрямо сжал губы. – Но это другое дело. Я не могу… и не буду… У меня есть долг перед королем.

– А как насчет долга перед семьей? – вспылил Уорик.

Окно заслонила спина архиепископа Джорджа.

– Ты не можешь пойти против нас, Джон, – сказал он так громко, словно находился с нами в одной комнате. – Иначе тебе придется сражаться с собственной плотью и кровью.

Джон пробормотал в ответ что-то неразборчивое, но меня это больше не интересовало. Внезапно я поняла, что происходит. Уорик готовит восстание против Эдуарда, восстание, в котором Джон отказывается участвовать. В комнате стало жарко… так жарко…

Я прижала руку к сердцу и почувствовала, что оно бьется с перебоями; в последнее время так бывало часто. Когда Джон смахнул со стола свои латные рукавицы, грудь сжала такая боль, что у меня перехватило, дыхание и подломились ноги. Я сползла по стене, села на пол и прижалась лбом к коленям.

Глава двадцать третья

1469 г.

В тот день, когда Джон порвал с братьями, разыгралась страшная буря. С приближением зимы активность Вудвиллов удвоилась, и пропасть между королем и Уориком стала еще шире. В этом противоборстве брат короля Джордж Кларенс, завидовавший короне Эдуарда и ненавидевший родственников королевы, встал на сторону Уорика. Казалось, ненависть к Вудвиллам охватила всю страну. В Кенте разграбили поместье графа Риверса, и до короля дошел слух о мятеже. Ситуация в Англии ухудшалась с каждым днем, но в Ирландии было еще хуже. Там действия моего дяди обернулись для Эдуарда катастрофой. Суровые меры всеми ненавидимого наместника, прозванного Саксонским графом, не усмирили страну, а подтолкнули ее к восстанию. Мир удалось восстановить только тогда, когда моего дядю отозвали и заменили близким другом казненного Десмонда графом Килдэром.

Но для Англии этот способ не годился. Отозвать Вудвиллов было нельзя; они пользовались этим и продолжали разворовывать страну. Вскоре на севере возобновились мятежи.

В начале 1469 года появилось множество зловещих предзнаменований грядущей катастрофы. В Бедфордшире выпал кровавый дождь; всюду видели несшиеся по воздуху фигуры всадника и воинов. В графстве Хантингдон из утробы женщины на сносях доносился детский плач. А с приходом весны в Йоркшире начался мятеж под предводительством некоего Робина из Ридсдейла, произносившего громогласные речи против непомерных налогов, несправедливости двора и ненасытных Вудвиллов, алчность и наглость которых якобы возмущала всех честных людей. Не успел Джон подавить этот мятеж, как в Ист-Райдинге начался новый. Руководивший им Робин из Холдернесса призывал вернуть титул графа Нортумберлендского Генри Перси. Джон встретил повстанцев у ворот Йорка, быстро подавил мятеж и казнил вожака.

– Исобел, я заслужил свой титул и был им хорошим правителем, – сказал Джон. – Почему они требуют возврата Перси? Что для них сделал этот род?

Я сидела у окна нашей светлицы в Уоркуорте и смотрела на мужа. Джон сидел у стола из резного дуба, облаченный в отороченную мехом тунику моего любимого изумрудного цвета, и писал письмо королю, не желая диктовать его писцу. У его ног лежал верный пес. У меня разрывалось сердце. Я знала, что казни его угнетают, и понимала, что вопрос муж задал мне не случайно.

Да, такой неблагодарности он не заслуживал. Средств у него было меньше, чем у Уорика, но на его кухне никогда не отказывали голодному в куске хлеба, а дверь замка никогда не закрывалась перед носом человека, просившего ночлега. Он делал много хорошего. Разве Перси когда-нибудь отправляли в тюрьму дрова или вино для заключенных? Какой лорд занимал своих людей летом, чтобы им не приходилось перевозить тяжелые грузы в разгар зимних холодов? Такая доброта была редкостью, но Джон заботился обо всех: своих солдатах, своих слугах, своей семье. И о своем короле.

Я протянула руку, и Джон подошел ко мне. Вглядевшись в его красивое лицо, я поняла, как сильно оно изменилось. Решение поддержать короля против собственных братьев далось мужу дорогой ценой. Он плохо спал по ночам и давно забыл, что такое смех. Его изнуренное заботами лицо мало напоминало то, которое я на всю жизнь полюбила в тот незабываемый вечер в замке Таттерсхолл. Виски подернулись сединой, когда-то гладкий лоб избороздили глубокие морщины. Полные губы были плотно сжаты, их уголки скорбно опустились, а левую бровь пересекал свежий шрам. При воспоминании о смелом, полном надежд юноше, которым он когда-то был, моя душа сжалась от боли.

– Милый, не принимай это близко к сердцу. У Робина из Холдернесса не было никакого права призывать к возвращению Перси… А Робин из Ридсдейла тоже выступал против тебя?

Джон отвернулся и жестом отослал слуг. Менестрель, игравший в углу на арфе, поднялся с табурета. Горничная Агнес, достававшая из сундуков мои наряды и вешавшая их в шкаф, поставила на тумбочку тазик с ароматной водой и ушла.

Когда Джон встретил мой вопросительный взгляд, в его глазах была боль.

– Исобел… Боюсь, что этот Робин из Ридсдейла не кто иной, как наш кузен Джон Коньерс.

Я ахнула и поднялась с кресла.

– Ох, Джон, мой дорогой… – Значит, кошмар начал сбываться. Так скоро! Я взяла его загорелую руку и поцеловала длинные пальцы.

Джон обнял меня.

– Милая Исобел, ты – мое единственное утешение. И всегда была им, – негромко сказал он. – Я помню тот день, когда ты спасла меня от засады Перси на Сент-Олбанской дороге. Тогда ты приехала, переодетая монахиней… А позже – еще до того, как Эдуард передал мне графство, – я сражался со скоттами и ланкастерцами на границе, и вокруг не было ничего, кроме смерти и страданий, ты приехала в мой лагерь с цыганами под видом танцовщицы. Сначала я не узнал тебя и не обратил на цыган внимания, но, когда увидел, что мои люди смеются – впервые за несколько месяцев, это помогло мне сбросить с плеч тяжелое бремя… А когда узнал; то не поверил своим глазам, но ты подмигнула мне. Если бы ты знала, как мне помогали твои смелость и жизнерадостность… Ох, Исобел, любил тебя эти двенадцать лет!