Игра в зеркала - Шумилова Ольга Александровна "Solali" - Страница 84

— Отошли с посыльным, — я кивнула на заявления.

— Сказать ренегатам, чтобы паковали чемоданы? — хмыкнул он.

— Без всяких сомнений.

День течет своим чередом, в кутерьме бесконечных дел, которых никогда не становится меньше. И звонок к окончанию смены вовсе не означает их конец.

В свою каюту я возвращаюсь к ночным вахтам, и хорошо, если к первой, а не третьей. Все мысли сосредотачиваются на непреодолимой притягательности водных процедур и подушки, но сегодня все по-другому.

В работе наступает странное затишье и, кажется, я иду к себе сразу же после ужина. И неожиданно понимаю, что стоило придумать себе парочку неотложных дел. Хотя бы затем, чтобы мысли разбуженными призраками прекратили разрушать с таким трудом построенное безразличие.

Сегодня… Какой-то особенный день. Время для особенных дел. Особенных…

В дальнем углу спальни брошена старая дорожная сумка. Она помнит сотни планет, тысячи таких же спален. Теперь она сама — память. Десятки кармашков — больших, маленьких и совсем крошечных, но только в одном заключена моя жизнь.

Тяну на себя застежку — и из темного зева показывается черный пластиковый уголок. Руки тянут на себя тонкую пластину и застывают на полдороги. Все то же имя. Все та же голография смотрит на меня сквозь века.

Сегодня — день особенных дел.

Пальцы нерешительно пробегают по строчке меню, останавливаясь на команде «Стереть», и… снова опускаются, как и десятки раз до этого. Пластиковый прямоугольник снова исчезает за закрытой застежкой.

Значит, это не настолько особенный день.

Сумка снова задвинута в угол. Память… Это единственное, что мне осталось. Непрошенные призраки вновь вьются вокруг, но спасительный звонок в дверь заставляет их отступить в тень и жаться по углам.

— Координатор, вам тут… — Чезе прямо с порога протягивает бланк сообщения по дальней связи. Мимолетное удивление («Почему не с посыльным?») сменяется опаской. Я осторожно беру бланк и пробегаю глазами по строчкам.

Сердце вздрагивает и начинает биться быстрее. Алан. Дождалась…

От Центрального «Полюса» до Северного — неделя пути. Всего неделя.

— Вы ведь рады? — Чезе все еще стоит в дверях.

— Заходи. Что ты как не родной… — делаю шаг вглубь комнаты, он входит следом. Закрывается дверь. — Конечно, рада.

— Тогда улыбнитесь.

Меня снова спасает звонок в дверь. На этот раз на пороге стоит Пешш и пытается что-то втолковать о расхождении в бухгалтерской документации. Прямо в дверях.

— Заходи, — снова подаюсь назад, пропуская еще одного гостя.

Документы снова пытаются перекочевать в мои руки. Вяло отмахиваюсь и бросаю считыватель на стол.

— Потом расскажешь. Завтра.

— Но…

— Без «но», — решительным шагом иду в спальню, достаю из сейфа едва початую бутылку и ставлю на стол.

— Вам же нельзя, — поднимает на меня глаза Пешш, как будто что-то в этом понимает.

— Плевать. У меня сегодня особенный день, — я аккуратно достаю пробку — это действительно хорошая выпивка. — И если вы не хотите, чтобы я дискредитировала новое руководство (вместе с вами, между прочим) недостойными выходками, пить будете вместе со мной.

— С вас станется, кто бы спорил, — буркает Пешш, тоскливым взглядом провожая упавший со стола считыватель с бухгалтерией.

Чезе укоризненно смотрит на бутылку, вздыхает и испаряется, явившись через несколько минут с пластиковыми стаканчиками. Пешш крякает, отбирает у меня бутылку и разливает желтоватую жидкость по стаканчикам (в мой попадает унизительно мало). Впрочем, я не возмущаюсь, и первый стакан мы опрокидываем быстро и молча. Они и не подозревают, насколько мало мне нужно.

Голова блаженно затуманилась, у края сознания замаячило блаженное забытье. Мужчины переглядываются и пытаются завести разговор на отвлеченные темы. Грожу отобрать у Пешша бутылку. Он пожимает плечами и наливает по второй.

На этот раз я позволила втянуть себя в разговор, по капле цедя свою порцию. Обсуждались виды на закрытие одной из самых судоходных трасс из-за блуждающего роя метеоритов, сгубившего уже не один корабль, и то, насколько из-за этого могут задержать корабль из Центра. Меня успокаивали. На всякий случай.

Алан… Я не разуверяла их в причине сегодняшней попойки, и позволила думать, что праздную. Я же забывалась, чтобы затоптать в груди сосущий страх. Страх потерять то единственное, что было для меня важным. Любимого.

Мой путь лежал далеко. И молчать дольше — значит предавать. И не только его. Ведь любовь… должна прощать? Я хотела идти с ним рука об руку, но… на свободе. Я возненавижу того, кто этой свободы лишит меня снова. И потому боюсь.

До боли в сердце боюсь обычного разговора, который может стать для нас последним. Мой светлый ангел может улететь от меня навсегда. Но… я решила. Ведь я воин. Ведь это правильно. Построенное на лжи счастье рассыпается сухим песком, всегда найдется крошечный червь подозрения.

Но самое главное не это.

Я должна быть хоть немного достойной его.

Пока же… Я трусливо растворяюсь в тумане забвения, потому что не могу иначе.

Продолжения я уже не помнила, и на следующее утро обнаружила себя дремлющей в кресле. Никаких ощутимых последствий вчерашний вечер не принес, как, впрочем, и эффекта. Меня по-прежнему грызла тревога.

Вчера действительно был особенный день.

Но не сегодня. И не завтра.

Вся неделя слиплась в один бесконечный тягучий комок, в котором работа и сон были единственными наполнителями.

А потом неделя закончилась и пришел страх. Чистый, незамутненный страх за каждое слово и движение.

— Леди… Леди, вы меня слышите? — передо мной стоит контролер отдела снабжения и с легким удивлением смотрит на меня.

— Да?

Мне вежливо и явно не в первый раз протягивают стопку актов для заверения. Невидящий взгляд пробегает документы по диагонали, пытаясь сосредоточиться. Бесполезно.

Световое перо забегало по темной поверхности, выводя «резолюции», пальцы оставили отпечатки в нужных местах, и меня наконец оставили в покое. Бумажки, бумажки, бумажки… Бесконечная череда документов — это то, чем теперь является моя работа. У Командора оказалось очень злое чувство юмора.

Впрочем, это уже не важно. Ничего уже не важно.

— Куратор… — по привычке срывается с чьего-то языка. Оборачиваюсь. Чезе со своего места заговорщицки подмигивает, что совершенно не вяжется с серьезностью его тона: — Все будет хорошо, куратор. Это просто перекрытая магистраль.

Слабо улыбаюсь, возвращаюсь взглядом к своему столу и замираю. На гладкой столешнице — розетка кристаллов сианита, пускающая прямо в глаза яркие солнечные лучики. Глупая радостная улыбка медленно возникает на губах. Постоянная спутница последних дней — тревога — растворяется в солнечной ауре полупрозрачных кристаллов. Камень детства, любимая игрушка и верный спутник малышей той поры, когда заботы взрослых кажутся непонятными и совершенно неинтересными. А растить своего собственного Солнечного Зверя — это важней всех дел глупых взрослых.

…

По щекам медленно текут непрошенные слезы, сверкая в золотистом свете, а невидящие глаза не могут оторваться от крошечного окошка в детство, безоблачно-счастливое, впитывая это счастье, не в состоянии, не желая оторваться.

— Куратор… Мы вас расстроили? — Чезе оказывается у моего стола, одаривая недобрым взглядом опустившего глаза Пешша. — Извините. Мы думали…

— Все хорошо, — торопливо оттираю непрошенные слезы, — Вы правильно подумали. Спасибо.

Я перевожу взгляд с одного лица на другое, на моих вечных «заговорщиков», и понимаю, что теряю слишком многое. От этого снова, в который раз, становится больно, так больно, что сжимается сердце. Чем я благодарю вас, искренне желавших дать мне хоть немного радости, а давших, сами того не подозревая, кусочек беззаботной легкости и незамутненного счастья самого лучшего детства на свете?

Спасибо вам. За все спасибо… И за то, что вы все еще рядом, больше всего.