Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. Т. II - Де Сервантес Сааведра Мигель - Страница 91

— И хорошо дѣлала, онъ былъ не подъ пару ей, сказалъ Санчо: но пора намъ проститься съ тобою, Рикотъ: я тороплюсь, хочу сегодня вечеромъ пріѣхать въ своему господину Донъ-Кихоту.

— Богъ съ тобой, прощай братъ Санчо, проговорилъ Рикотъ, вонъ и товарищи мои глаза уже протираютъ, и мнѣ значитъ пора въ дорогу. Съ послѣднимъ словомъ старые знакомые нѣжно обнялись, поцѣловались и отправились въ противоположныя стороны; Санчо — верхомъ на ослѣ, а Рикотъ пѣшкомъ съ своимъ странническимъ посохомъ.

Глава LV

Долгій разговоръ Санчо съ Рикотомъ задержалъ его въ пути и не позволилъ ему въ тотъ же вечеръ пріѣхать въ замокъ герцога; на разстояніи полумили отъ замка его застала темная ночь. Но время было весеннее, и Санчо не очень горевалъ, что ему придется ночевать подъ открытымъ небомъ; онъ только отъѣхалъ нѣсколько въ сторону, чтобы найти убѣжище на ночь. Но въ то время, когда омъ отыскивалъ мѣсто для ночлега, злой звѣздѣ его угодно было, чтобы онъ провалился съ своимъ осломъ въ мрачное и глубокое подземелье, находившееся среди развалинъ какого-то древняго зданія. Чувствуя, что подъ нимъ теряется земля, Санчо изъ глубины души поручилъ себя Богу, воображая, что онъ летитъ въ бездонную бездну. Дно оказалось однако приблизительно на разстояніи трехъ саженей, и Санчо безъ всякаго ушиба благополучно сталъ на ноги. Онъ тѣмъ не менѣе ощупалъ себя всего и задержалъ дыханіе, чтобы убѣдиться остался ли онъ цѣлымъ и невредимымъ. Убѣдившись въ этомъ, онъ не могъ не поблагодарить Бога за оказанную ему милость, потому что ему казалось, будто онъ разбитъ въ дребезги. Послѣ этого онъ ощупалъ стѣны подземелья, чтобы увидѣть въ состояніи ли онъ будетъ выбраться изъ него безъ чужой помощи, но увы! онѣ были отвѣсно гладки, безъ всякаго выступа, за который онъ могъ бы уцѣпиться и вылѣзть какъ-нибудь изъ своей темницы. Это открытіе привело его въ отчаяніе, въ особенности когда онъ услышалъ, какъ жалобно заревѣлъ его оселъ, и бѣдное животное ревѣло не даромъ, оно упало не совсѣмъ благополучно.

«Горе мнѣ!» воскликнулъ тогда Санчо, «сколько неожиданныхъ бѣдствій обрушивается за обитателей этого несчастнаго міра. Кто могъ подумать, что вчерашній губернаторъ острова, приказывавшій своимъ подчиненнымъ и слугамъ, будетъ похороненъ на другой день живымъ въ подземельѣ, и не будетъ у него ни слугъ, ни подчиненныхъ, которые бы пришли спасти его. Мнѣ остается теперь съ осломъ моимъ умереть здѣсь съ голоду, если только оселъ не умретъ до тѣхъ поръ отъ ушиба, а я съ горя. И я не буду такъ счастливъ, какъ господинъ мой Донъ-Кихотъ, когда онъ опускался въ пещеру этого очарованнаго Монтезиноса, гдѣ его какъ будто ожидали накрытый столъ и постланная постель. Онъ видѣлъ тамъ восхитительныя, радующія взоры видѣнія, а я увижу здѣсь, по всей вѣроятности, только ящерицъ и угрей. О, я несчастный, куда привели меня мои глупости и мои надежды! Отсюда вытащатъ кости мои, — если только небу угодно будетъ чтобы ихъ нашли, — сухіе, бѣлые, истлѣвшіе, вмѣстѣ съ костьми моего осла, и тѣ люди, которымъ извѣстно, что никогда Санчо Пансо не разлучался съ своимъ осломъ, ни оселъ съ своимъ Санчо Пансо, узнаютъ, чьи это кости. О горе намъ! намъ не суждено было умереть на своей сторонѣ, между своими людьми, гдѣ нашлась бы сострадательная душа, которая пожалѣла бы о насъ, приняла бы послѣдній вздохъ нашъ и закрыла бы намъ глаза. О, другъ мой; о, товарищъ; какъ дурно я тебѣ отплатилъ за твои услуги» говорилъ онъ ослу. «Прости мнѣ и моли судьбу, какъ лучше съумѣешь, чтобы она освободила насъ изъ этой тюрьмы. Въ случаѣ успѣха, я удвою дачу тебѣ корму и увѣнчаю тебя лавровымъ вѣнкомъ, какъ лавровѣнчаннаго поэта».

Такъ плакался Санчо Пансо, а бѣдный оселъ его такъ сильно страдалъ, что слушалъ своего хозяина, не отвѣчая ему ни слова. Наконецъ, послѣ ночи, проведенной въ тяжелыхъ воздыханіяхъ, наступилъ день, и при первыхъ проблескахъ зари Санчо ясно увидѣлъ, что безъ чужой помощи не выбраться ему изъ пещеры. И онъ принялся еще сильнѣе плакать и страшно кричать, въ надеждѣ что кто нибудь услышитъ его. Но голосъ его вопіялъ въ пустынѣ, — вокругъ не было ни одной живой души. Бѣдный Санчо считалъ себя уже мертвымъ, и сталъ съ трудомъ приподымать своего недвижимо лежавшаго за землѣ осла; — бѣдное животное еле могло держаться за ногахъ. Приподнявъ осла, Санчо досталъ изъ котомки, претерпѣвшей одинаковую участь съ Санчо и его осломъ, кусокъ хлѣба, и подалъ его своему товарищу. Видя, что хлѣбъ пришелся ослу по вкусу, Санчо сказалъ ему, точно оселъ ногъ понимать его: «съ хлѣбомъ легче живется подъ небомъ».

Въ эту минуту онъ увидѣлъ въ стѣнѣ маленькій проходъ, черезъ который можно было проползти только согнувшись на колѣняхъ. Санчо подбѣжалъ къ этому отверстію, проползъ въ него на четверенькахъ, и при помощи солнечнаго свѣта, пробивавшагося черезъ своего рода крышу, увидѣлъ, что постепенно расширявшееся отверстіе это оканчивалось глубокой впадиной. Въ ту же минуту онъ принялся расчищать входъ въ него камнемъ, и спустя нѣсколько времени успѣлъ расширить его на столько, что оселъ могъ свободно пройти туда. Взявши тогда осла за недоуздокъ, онъ ввелъ его въ проходъ и сталъ ходить съ нимъ вдоль и поперегъ, высматривая мѣсто, черезъ которое онъ ногъ бы выбраться на свѣтъ Божій. Ходилъ онъ то въ потьмахъ, то при свѣтѣ, но постоянно въ сильномъ страхѣ. «Боже, Боже мой!» говорилъ онъ самъ себѣ; «это несчастное приключеніе для меня — было-бы счастливѣйшимъ для господина моего Донъ-Кихота. Трущоба эта показалась бы ему цвѣтущимъ садомъ и Галіановскимъ дворцомъ [18] и онъ сталъ бы отыскивать здѣсь покрытые цвѣтами луга. Но я, безпомощный, несчастный, лишенный всякаго мужества, я только того и жду, что вотъ, вотъ, подъ ногами моими откроется сейчасъ другое, болѣе глубокое подземелье, которое поглотитъ меня».

Обуреваемому этими грустными мыслями Санчо показалось, что онъ исходилъ по крайней мѣрѣ съ полъ-мили; наконецъ онъ увидѣлъ что-то въ родѣ свѣта, пробивавшагося сквозь трещину и принялъ ее за входъ въ другой міръ.

Здѣсь Сидъ Гамедъ Бененгели оставляетъ Санчо и возвращается къ Донъ-Кихоту, ожидавшему съ неописанной радостью поединка съ соблазнителемъ дочери доны Родригезъ, съ которой онъ надѣялся смыть оружіемъ пятно нанесеннаго ей оскорбленія. Чтобы приготовиться къ битвѣ, рыцарь выѣхалъ наканунѣ ея верхомъ изъ замка, и пустивши, въ видѣ примѣрнаго нападенія, во всю рысь Россинанта, неожиданно очутился съ конемъ своимъ такъ близко около какой то пещеры, что если-бы онъ не успѣлъ остановиться, то непремѣнно свалился бы въ нее. Придержавъ коня, Донъ-Кихотъ приблизился къ подземелью, сталъ верхомъ осматривать его и былъ неожиданно пораженъ этими звуками, выходившими изъ глубины пещеры: «гола! не слышитъ ли меня въ верху какой-нибудь христіанинъ, какой-нибудь милосердый рыцарь; если слышитъ, пусть сжалится надъ несчастнымъ, заживо похороненнымъ грѣшникомъ». Донъ-Кихоту показалось, что онъ слышитъ голосъ Санчо. Удивленный и испуганный, онъ закричалъ ему изъ всѣхъ силъ: «кто тамъ? кто проситъ о помощи?»

— Кто же иной, какъ не злополучный Санчо Пансо, за свои грѣхи и благодаря злой судьбѣ своей губернаторъ острова Бараторіи и оруженосецъ знаменитаго Донъ-Кихота Ламанчскаго.

Услышавъ это, Донъ-Кихотъ ужаснулся и изумился вдвойнѣ; ему показалось, что Санчо умеръ уже и что душа его находится въ чистилищѣ. Вполнѣ убѣжденный въ этомъ, онъ закричалъ своему оруженосцу: «заклинаю и умоляю тебя, какъ христіанинъ-католикъ, скажи мнѣ: кто ты? если ты страждущая душа, скажи что долженъ я сдѣлать для тебя? Обязанный помогать страждущимъ въ этомъ мірѣ, я простираю обязанность свою до того, чтобы помогать имъ и въ мірѣ загробномъ, когда сами они не могутъ помочь себѣ«.

— Судя потому, какъ вы говорите, вы должны быть господинъ мой Донъ-Кихотъ Ламанчскій; по вашему голосу я догадываюсь, что это дѣйствительно вы.