Это смертное тело - Джордж Элизабет - Страница 114

Гордон сказал ему правду.

— Ушла, — лаконично ответил он.

Клифф тупо повторил это слово, словно желая его осмыслить.

— Что? Она тебя оставила? — воскликнул он, когда до него дошло.

— Вот так-то, Клифф, — сказал Гордон.

Последовали длинные рассуждения Клиффа на тему о том, каким скоропортящимся продуктом — его слова — бывают такие девушки, как Джина.

— У тебя шесть дней, а может, и того меньше, чтобы вернуть ее, — сказал Клифф. — Ты думаешь, парни позволят такой девушке ходить по улицам в одиночестве? Позвони ей, извинись, верни назад. Попроси прощения, даже если ты ни в чем не виноват. Скажи что-нибудь. Просто сделай что-нибудь.

— Не стану я ничего делать, — огрызнулся Гордон.

— Ты спятил, — решил Клифф.

Пока они грузили камыш в пикап Гордона, подъехала Джина, и Клифф примолк. Он сверху увидел на дороге ее красный «мини купер».

— Даю тебе двадцать минут на то, чтобы все уладить, Гордон, — сказал Клифф и направился к сараю.

Гордон подошел к концу подъездной дорожки и оказался возле сада, когда подъехала Джина. В душе он знал, что Клифф прав: любой парень мечтал бы завоевать такую женщину, и он был дураком, что даже не попробовал ее вернуть.

Увидев Гордона, Джина затормозила. Крыша автомобиля была опущена, и ее волосы разметал ветер. Гордону захотелось притронуться к ним, таким мягким на ощупь.

— Мы можем поговорить? — спросил он, подойдя к машине.

На ней были очки, защищавшие ее от яркого солнца, но она подняла их на макушку. Гордон заметил, что глаза у Джины красные. В этом был виноват он, это он заставил ее плакать. Это был еще один грех, еще одна неудачная попытка стать человеком, каким он хотел быть.

— Прошу тебя, давай поговорим, — повторил он.

Джина осторожно посмотрела на него, сжала губы, даже прикусила их. Не то чтобы она хотела удержаться от разговора, скорее, боялась того, что произойдет, если она заговорит. Гордон взялся за ручку двери, и Джина слегка вздрогнула.

— Ох, Джина…

Он сделал шаг назад, давая ей возможность решать самой. Когда она открыла дверь, Гордон почувствовал, что снова способен дышать.

— Давай посидим там.

«Там» означало сад, который она с такой любовью для них устроила: установила стол, стулья, поставила подсвечники. «Там» означало место, где они в хорошую погоду ужинали рядом с цветами, которые она сама посадила и ежедневно поливала. Гордон пошел к столу и стал ждать Джину, смотрел на нее и молчал. Она сама должна была принять решение. Он молился, чтобы результатом этого решения стало их совместное будущее.

Джина вышла из машины, посмотрела на пикап, на камыш, погруженный туда, на загон. Гордон заметил, что она сдвинула брови.

— Что случилось с лошадьми?

— Их больше нет, — ответил он.

Джина взглянула на него и, должно быть, подумала, что Гордон сделал это ради нее, потому что она боится животных. Какая-то часть его хотела сказать ей правду — о том, что пони забрал Роб Хастингс, ведь не было необходимости да и права держать здоровых животных в загоне. Но другая его часть понимала, что он может воспользоваться ее ошибкой и покорить ее этим. Поэтому Гордон решил не разубеждать Джину: пусть думает, что пони он убрал из-за нее.

Джина пришла к нему в сад. От дороги их отделяла живая изгородь. Любопытные глаза Клиффа Коварда тоже не могли их увидеть: ему мешал дом, стоящий между садом и сараем. Они могли поговорить здесь, и их никто бы не услышал и не увидел. Гордону стало полегче, но на Джину такая изоляция, похоже, произвела обратное действие: она огляделась по сторонам, задрожала, словно от холода, и прижала руки к телу.

— Что ты с собой сделала? — спросил Гордон, увидев большие безобразные синяки на ее руках, и подошел ближе. — Джина, что случилось?

Она посмотрела на свои руки, словно позабыла о них.

— Я сама себя побила, — тупо произнесла она.

— Что ты сказала?

— Разве ты никогда не хотел нанести себе вред, потому что все получалось не так, как надо?

— Что? Как ты это…

— Я била себя по рукам. Когда этого оказалось недостаточно, я использовала…

Она не смотрела на него, но когда наконец подняла глаза, он увидел в них слезы.

— Ты использовала какой-то предмет, чтобы навредить себе? Джина… — Он шагнул к ней, и она отпрянула. Гордон был потрясен. — Зачем ты сделала это?

Из глаз Джины выкатилась слеза. Она стерла ее тыльной стороной ладони.

— Мне так стыдно, — сказала она. — Это я сделала.

На какое-то ужасное мгновение Гордон подумал, что она признается в убийстве Джемаймы, но Джина пояснила:

— Я взяла эти билеты и гостиничную квитанцию. Я нашла их и отдала… Мне очень жаль.

Она заплакала по-настоящему, и он подошел к ней. Заключил ее в объятия, и она ему это позволила, а оттого, что она это позволила, сердце его открылось для нее, как никогда еще не открывалось, даже для Джемаймы.

— Я не должен был лгать тебе. Я не должен был говорить, что ездил в Голландию. Я должен был с самого начала сказать тебе, что ездил к Джемайме, но подумал, что не стоит это делать.

— Почему? — Она прижала кулак к его груди. — Что ты подумал? Почему ты мне не доверился?

— Все, что я сказал тебе о своем свидании с Джемаймой, — правда. Клянусь перед Богом. Я видел ее, и она была жива, когда я от нее ушел. Мы не слишком хорошо расстались, но гнева друг к другу не испытывали.

— Тогда что?

Джина дожидалась его ответа, и Гордон хотел дать ей его — всем своим телом, всей душой. Вся его жизнь зависела сейчас от слов, которые он выберет. Он проглотил подступивший к горлу ком, и Джина спросила:

— Чего ты так боишься, Гордон?

Он обхватил ладонями ее прекрасное лицо.

— Ты только вторая в моей жизни.

Гордон наклонился поцеловать ее, и она ему это позволила. Она открыла губы, приняла его язык, обняла его за шею и прижала к себе, и их поцелуй длился и длился. Гордон почувствовал возбуждение, но именно он, а не она первым прервал поцелуй. Он тяжело дышал, словно после долгой пробежки.

— Только Джемайма и ты. Больше никого, — сказал он.

— Ох, Гордон, — вздохнула Джина.

— Вернись ко мне. То, что ты увидела во мне… этот гнев… страх…

— Тсс, — прошептала она, притрагиваясь пальцами к его лицу, и там, где она прикасалась, кожа Гордона вспыхивала огнем.

— С тобой все исчезает, — сказал он. — Вернись ко мне. Джина, я клянусь…

— Хорошо.

Глава 27

Линли вышел из «Шелдон Покуорт нумизматикс» и отправился за машиной, чтобы ехать в Британский музей, и в этот момент зазвонил его мобильник. Это был Филипп Хейл. Сначала его сообщение носило позитивный характер: Юкио Мацумото пришел в сознание, и Изабелла Ардери допрашивает его в присутствии брата и сестры. Однако было кое-что еще, и, поскольку Хейл последним из детективов стал бы выражать протест в разгар расследования, Линли понял, что ситуация серьезная. Ардери приказала Хейлу остаться в больнице, хотя лучше было бы использовать детектива в другом месте. Он пытался объяснить Изабелле, что охранять подозреваемого способны и констебли, а он принесет больше пользы на другой работе, но она не захотела его слушать. Он был членом команды, но «настал момент, Томми, когда человек должен протестовать. Ардери пытается управлять всем и всеми, она не дает своей команде никакой инициативы. Она…»

— Филипп, остановитесь, — перебил его Линли. — Я ничего не могу с этим поделать. У меня просто не получится.

— Вы можете поговорить с ней, — возразил Хейл. — Если вы помогаете ей войти в курс дела, как она объявила в самом начале, так используйте это. Возьмите пример с Уэбберли… или с себя… или даже с Джона Стюарта, он ведь бывает очень упорным. Прошу вас, Томми.

— У нее сейчас и так забот по горло.

— Не говорите мне, что она вас не послушает. Я видел, как она… О черт!

— Видели что?

— Это она вернула вас на работу. Мы все это знаем. Для этого есть какая-то причина, возможно личная. Так воспользуйтесь этой причиной.