Ритуал тьмы - Хардебуш Кристоф - Страница 41

— Извините, я на секундочку, — Клэр, повернувшись, выбежала.

Никколо смущенно кивнул. Мэри и Клэр в таком доме, ведущие совершенно обычную жизнь… Все это показалось юноше очень странным, будто он смотрел на давно знакомую ему картину… вот только с непривычного ракурса. От этого воспоминания о Женеве тускнели еще больше, будто все произошедшее на берегу озера было лишь сном, и не было ни крови, ни боли, ни страданий.

— Она пошла присмотреть за Альбой, — Мэри улыбнулась. — А то еще разбудит нашу малышку.

— Вашу… что ж, поздравляю. Я слышал, что вы с Перси поженились, но не знал… — Он запнулся.

— Ее зовут Клара Эверина.

— Красивое имя. А Альба?

— Дочь Клэр. Джордж Байрон — ее отец.

Никколо кивнул. Это его не удивило.

— Давай пройдем в гостиную. Перси собирался немного поработать, но я уверена, что он обрадуется встрече с тобой.

Вивиани вспомнилась ночь на берегу озера и голый Шелли, подающий ему ружье. Он сглотнул.

— Я не хочу вам мешать. Просто я приехал в Лондон, узнал, что вы теперь живете здесь, и решил вас навестить. Вспомнить былые времена.

— Конечно. Тогда ты уехал так поспешно, и я даже волновалась, но Альбе сказал, что у тебя все в порядке.

— В общем, да, — согласился Никколо, следуя за ней в комнату.

Почти все пространство в гостиной занимал гигантский диван и такой же огромный письменный стол. На столе в чудовищном беспорядке были разбросаны бумаги, а на диване развалился Шелли. Виновато покосившись на Никколо, Мэри склонилась к мужу и что-то прошептала ему на ухо, нежно погладив по щеке. Перси проснулся. Вид у него был встрепанный, кожа бледной, а под глазами залегли темные круги, и все же в нем горел тот же огонь, столь дорогой Никколо.

— Итальянский папист! — радостно улыбаясь, закричал Шелли и встал с дивана.

— Он самый. — Вивиани слегка поклонился.

— Прости меня за этот беспорядок, ты просто застал меня за работой… Ну, вернее, за полуденным сном, конечно.

Перси и Мэри начали лихорадочно устранять беспорядок, но это занятие явно было бесперспективным.

— Прошу вас, не беспокойтесь, — попытался остановить их Никколо.

— Присаживайся. Мэри, дорогая, ты не принесешь нам чаю?

Кивнув, женщина вышла из гостиной. Вивиани осторожно уселся на диван, а Перси придвинул себе потрепанный стул.

— А ты изменился, — улыбнулся Шелли, смерив Никколо внимательным взглядом. — Стал старше. За это время ты повзрослел намного больше, чем на год, прошедший с нашей последней встречи.

— Я много путешествовал, — уклончиво ответил Вивиани. — А вот ты почти не изменился. И Мэри тоже. И даже Клэр. Но зато теперь вы женаты, и у вас в доме два младенца.

— На браке настояли наши семьи, хотя я до сих пор не считаю, что любовь требует чьего-либо благословления. Старина Годвин переживал за будущее Мэри и Клэр.

— Ты же знаешь, он хочет нам только добра, — Мэри вошла и комнату с подносом, уставленным чашками с чаем и блюдцами с пирожками. — Любовь без благословения — это одно, а общественное уважение — другое. Если не веришь мне, спроси Альбе. Теперь никто в Англии не желает его принимать у себя, и ему это не очень-то по вкусу.

Опустив поднос, она вышла.

Шелли пожал плечами.

— Сейчас я работаю над новым произведением, «Лаон и Цитна». В нем я смеюсь над ханжеством, лицемерием и нетерпимостью и показываю, что борьба с политическим давлением — это и борьба с этими качествами в человеке. По крайней мере, так должно быть.

«А ты не изменился, — подумал про себя Никколо. — В этом доктор был прав, без Мэри ты пропал бы».

— Ты продолжаешь общаться с лордом Б.? — поинтересовался Вивиани. — У вас все в порядке? Больше нападений не было?

— Ничего не говори об этом Мэри и Клэр, — подавшись вперед, заговорщицки прошептал Шелли. — Им ничего не известно, и они испугались бы до смерти, узнай они о тех… происшествиях.

— Вы им ничего не рассказали? А они хотя бы знают, что вы…

— Нет.

Никколо, опешив, откинулся на спинку дивана и смерил Перси изумленным взглядом. Судя по всему, поэт говорил правду,

— С той ночи мы больше не видели тех нападавших. Вначале я пугался каждой тени, увиденной ночью на улице, но постепенно успокоился. Я не хочу подвергать Мэри опасности и потому с момента нашего переезда сюда не стал больше… превращаться, — Шелли вздохнул. — Сегодня те времена в Женеве иногда кажутся мне сном, и я думаю, а было ли это все на самом деле. Но вот, ты сейчас в моей гостиной как живое доказательство случившегося.

— Это был не сон, — Никколо покачал головой. — Это была реальность. Так ты не знаешь, как дела у Байрона?

— Мы продолжаем общаться, но из соображений безопасности не говорим на эту тему. Я пишу ему о малышке Альбе, Он просто невыносим в отношении дочери. Не хочет разговаривать с Клэр и узнает все только от меня. Боюсь, он хочет отобрать у нее дочь.

— Альбе в роли отца?

— Ха! — фыркнул Перси. — Вот это вряд ли. Скорее всего, он хочет отдать дочь в какой-то монастырь или еще что-то в этом роде. Подходящий поступок для человека его статуса.

В его голосе прозвучала горечь, но Никколо не стал обращать на это внимания.

«Дети, чай, пирожки… А как же Женева, волки, убитые и все, что с нами случилось?»

Валентина внимательно изучала свое отражение в зеркале в золоченой раме. Она повертела головой, присматриваясь, хорошо ли уложены ее локоны. Высокая прическа смотрелась идеально, а бриллианты в ушах и на шее слабо поблескивали, выгодно подчеркивая бледность ее гладкой кожи. Темно-синее платье тоже было вышито драгоценными камнями — настоящая гордость ее модистки.

— Я счастливый человек, — Людовико прислонился к дверному косяку, — ведь я женат на прекраснейшей женщине в Европе. Эти слова мне вчера сказал английский посол.

Повернувшись, Валентина натянуто улыбнулась мужу.

— Он льстец, Людовико. Такова работа дипломата — говорить людям то, что они хотят услышать.

Граф тоже надел вечерний костюм, сшитый по последней моде. В черном пальто он смотрелся особенно элегантно, впрочем, как и всегда. Подойдя к Валентине, он наклонился и поцеловал ее в шею.

— Конечно же, ты права, но на этот раз посол не солгал, cherie[46], — он указал на зеркало. — Посмотри на себя и скажи, что это не так.

Валентина опустила глаза. Бессмысленно спорить с Людовико по этому поводу, да и зачем? Нужно благодарить Бога, что после года совместной жизни муж ее по-прежнему любит. Женщина прикусила губу. «Потому что ты можешь усмирить чудовище в его душе, — произнес холодный голосок в ее голове. — И пока ты рядом с ним, он перестает быть убийцей».

Она поставила мужу условие, при котором готова была остаться с ним: он больше не будет убивать тех, чью кровь пьет. И Людовико принес эту клятву.

Граф поцеловал ее руку.

— Пора выходить, любовь моя. Карета уже ждет, а я хочу немного перекусить перед приемом.

У Валентины по спине побежали мурашки. Она терпеть не могла, когда Людовико столь бесцеремонно говорил о своей истинной сущности. Муж обещал больше не убивать, но он не мог выжить без свежей крови, и мысль об этом до сих пор не давала ей покоя. И все же женщина как-то научилась мириться с его природой, понимая, что не в его власти что-либо изменить.

— Да, конечно, — улыбнувшись еще раз, она вновь прикусила губу. — Пойдем.

Она очень надеялась, что Людовико не заметил ее смятения.

От огромного дома, который они снимали на Пуэрта-дел-Соль, до Пласа Майор и дворца герцогов де Уседа, где давал сегодня прием король Фердинанд, было совсем близко, но карета сделала большой крюк, и вскоре широкие роскошные улицы остались позади, сменившись бедными кварталами города.

В одном из узких темных переулков Людовико приказал остановиться.

— Вы уверен, сеньор? — на ломаном французском переспросил кучер. — Это… не есть хороший месце, — он был очень удивлен.