Трилогия о Драко: Draco Dormiens, Draco Sinister, Draco Veritas - Клэр Кассандра - Страница 338

— Я думал, ты любишь меня. Я думал…

Голос его оборвался, и воцарилась тишина. Она впервые видела его таким бледным и напряженным: рыжие волосы прилипли к вспотевшему лбу, под глазами были круги, до которых было далеко самым ужасным фиолетовым теням Пенси, одежда была такая мятая, словно он в ней спал, — он походил на человека, который болен не первый день.

Она хотела ненавидеть его, она знала, где этот гнев, она потянулась к нему, но ярость утекала прочь, оставив после себя какую-то оцепенелость. Перед ее мысленным взором тенями, несущимися по стене промелькнули картинки-воспоминания.

Одиннадцатилетний Рон в поезде по дороге в школу, на нем потрепанная мантия. Вот он сидит в классе с сосредоточенным видом, жует кончик пера. Занимается обезгномливанием сада — целеустремленно, получая от этого удовольствие. А вот он лицом к лицу со Снейпом и Сириусом, пошатывается из-за сломанной ноги, с перекошенным от боли лицом. Мокрый, когда Гарри вытащил его из озера. Первый раз, когда он её поцеловал. Спасший Гарри из Бездонной пропасти — он толкнул его к ней и тактично отвернулся, пока они обнимались… Его лицо, когда он обратился к ней в камере под Слизеринским замком — она снова удивилась тому, что он хотел сказать… Ее глаза снова скользнули к его левой руке, на которой меч Слизерина выжег крест…

Я хочу, хочу ненавидеть его, но не могу — не более, чем Джинни. Он — часть меня, моя собственная плоть и кровь. Моё детство.

— Конечно же, конечно же, я люблю тебя. И ты меня любишь. И Гарри. И он… он тебя тоже любит.

— Не надо, — сморщился Рон.

— И ты все это отбрасываешь прочь. Зачем?

— Не знаю, — яростно ответил он. — Я же говорил тебе, что не знаю. Я не могу это объяснить. Я словно сошел с ума. Я все равно что смотрел на себя откуда-то сверху, я видел, что творю и оправдывал себя, считая, что поступаю правильно. И я любил тебя… — он снова отвел глаза. — Я больше никого так не любил…

— Ты не меня любил… Кто бы она ни была — ты любил её.

— Она никогда не существовала, — горько возразил Рон. — Я так думаю, она вовсе не была девушкой, просто… дьявол принял тот образ, который я ждал…

— Это что-то вроде демона, — Гермиона тут же мысленно вернулась к страницам учебника по Защите. — Что-то вроде суккубы?

— Я же сказал тебе, что представления не имею, — устало ответил Рон.

— Ты провел с ней столько времени и никогда…

— Я думал, что это была ты! — взорвался он. — Пусть я дурак, пусть я видел то, что хотел видеть, но она чертовски была похожа на тебя, Гермиона! Она переняла все твои привычки — накручивала локон на палец, когда думала, кусала ноготь, носила твою пижаму…

— Знаю. Я видела. Моя пижама, — Гермиона тряхнула головой. — Шесть лет дружбы, — ледяным тоном продолжила она, — и все, что потребовалось, чтобы убедить тебя, — это украденная пижама и покусывание ногтя.

Рон задохнулся, словно его ударили в грудь.

— Возможно, я поверил потому, что хотел в это верить.

— Ты хотел верить в то, что я способна так поступить с Гарри?

— Не все в этом мире связано с Гарри, — холодно возразил он.

— Проклятье…

— Так вот, о Гарри, — Рон поднял руку, словно пытаясь заслонить себя от ее ярости. — Именно поэтому я и уезжаю.

— Почему? Потому что я хочу понять, что ты сделал? Потому что я хочу знать, в чем причина?

— И да, и нет, — голос был бесцветным и измотанным. — У меня нет ответов.

— Но ты же должен знать, почему так поступал…

— Я не знаю. Это был какой-то горячечный бред, — он сгорбился и, дрожа, сунул руки в карманы. — Закрывая глаза, я вижу ее лицо. Твое лицо. Я не спал ночами, мне было плохо от того, что я делал. Мне было плохо по утрам, меня тошнило, выворачивало, потом снова тошнило, — его глаза помрачнели. — Я касался ее, я проводил ночи напролет, разговаривая с ней. Нет, знаешь, это не был просто секс — мы болтали, ели, готовили домашнее задание по Зельям… и я даже не знаю, кто она. Она может оказаться кем угодно. И чем угодно, — он тряхнул головой и прислонился к стене. — Так что не надо, не спрашивай меня, почему я так поступил. Я сам себе задаю этот вопрос и не знаю на него ответа.

— Только не говори мне, как ты страдаешь, — услышав свой голос, она поразилась жестокости тона. — Я уверена, что этого всё равно недостаточно.

Его губы дрогнули.

— Можно я тебя кое о чем спрошу, Гермиона? Я такой ужасный, такой отвратительный — зачем ты просишь меня остаться?

— Потому что… потому я не справлюсь с этим в одиночку, — что ж, она сказала это. — Я не смогу.

— С чем ты не справишься в одиночку?

— Вернуть Гарри… Я… — Рон поднял на нее отсутствующий взгляд, и она прикусила губу. — Я видела его вчера вечером, и он…

По лицу Рона побежала судорога:

— Как?… Как он?

— Он сломлен, — отвела взгляд Гермиона.

Синие глаза Рона потемнели, но голос был тверд:

— Он давно такой, Гермиона. Ты не видела этого, потому что не хотела видеть. Но та, другая Гермиона, та, что притворялась тобой, — она знала об этом, — он снова взглянул на фотографию, что держал в руке, и резким движением сунул ее в нагрудный карман. — Она все подмечала куда лучше, чем мы.

Гермиона резко отвернулась и почти отбежала к окну. Положив ладонь на холодное стекло, она посмотрела наружу: по хмурому свинцово-серому небу ползли тяжелые снеговые облака. Насколько хватало глаз, расстилалось белое пространство. У Запретного лета скакали играющие в снежки студенты. Зажмурив глаза, Гермиона вспомнила это — холодная рука Рона в одной ее руке, Гарри — в другой… «Пообещаем, что мы всегда будем друзьями…»

— Он не может сломаться, — не открывая глаз, произнесла она. — Я не допущу этого.

— И что ты будешь делать, если он не позволит тебе помочь ему?

— Это неважно, — отчужденно ответила она. — Что-нибудь. Я что-нибудь сделаю для Гарри. Даже если после этого он меня возненавидит.

— Ты бы бросила его?

От неожиданности она открыла глаза и уставилась на Рона, пристально и мрачно смотрящего на нее.

— Ты имеешь в виду, если он тоже этого захочет? Если он… теперь презирает меня?

— Нет, не совсем, — Рон сделал в ее сторону несколько неуверенных шагов, словно проверяя, не собирается ли она развернуться и дать ему пощечину, и встал рядом. Серый свет сделал его и без того бледное лицо совершенно больным, и Гермионе сразу же захотелось дать ему Перечного зелья.

Но нет, — остановила она себя. — Мне ничего не хочется ему предлагать: в конце концов, я все ещё сердита.

Он вздохнул:

— Гермиона… Я знаю, ты не поверишь в это — ты так разгневана… И ты имеешь на это полное право. Но, когда я сказал, что не знаю причину этого моего поступка, я говорил вот о чем… Словно каждую ночь я на несколько часов терял рассудок. Я сейчас вспоминаю какие-то обрывки, и они кажутся мне бредом, галлюцинацией — они слишком живые и отчетливые, чтобы посчитать их просто снами — и, тем не менее, это сущие кошмары. Но среди воспоминаний есть и счастливые… В конце концов, все это время я был счастлив. Я так думал.

— Рон, о чем ты?

— Может бы, я не знаю причин, толкнувших меня на это, потому что я не контролировал свои действия. Понимаю, может показаться, что я пытаюсь оправдать себя, — это не так. Я виню, я обвиняю себя, но в то же время, в то же время… может, ты и права — и все дело в Гарри… Ведь согласись, нет пути, чтобы подобраться к нему ближе — только ты и я…

— Нет, — она впилась ногтями себе в ладони. — Не говори так.

— Это правда, и ты сама это знаешь. Они использовали нас, чтобы нанести ему удар.

— Кто это — «они»?

Рон отвернулся и уставился в стену.

— Не знаю. Но думаю, что я прав.

— Так ты поэтому уезжаешь? Чтобы он был в безопасности?

— Наверное. Да, возможно, — он закрыл лицо руками. — Я не знаю. Я хотел бы, хотел бы так думать, но… Все эти месяцы я скучал по нему, думал, что с ним, куда он ушел, куда подевалась наша дружба. Я обвинял во всем этом Малфоя. Теперь я просто удивляюсь, — он отнял руки от лица. Веки его были красными, словно он плакал, и от этого круги под глазами стали еще ярче, придав ему какой-то совершенно детский вид. — Я не думаю, что это Малфой. Это что-то внутри самого Гарри — он боится этого, но не может выбросить из головы. Я не знаю, что это, — он в упор посмотрел на нее. — А ты?