Жемчужина Санкт-Петербурга - Фернивалл (Фурнивэлл) Кейт - Страница 14

— Мне понадобится всего пара платьев, — осторожно заметила она.

— Нет, моя дорогая. Если не хочешь прогадать с партией, я думаю, тебе понадобится самое меньшее тридцатьсорок платьев. Впрочем, пусть твоя мать решает. Самое важное, что решение принято и мы уже составили для тебя небольшой список имен.

— Папа, о какой партии ты говоришь?

— О муже, конечно!

— О муже? — Руки Валентины упали с колен.

— Да, моя дорогая. Разве не об этом речь? Ты ведь собираешься оставить институт, чтобы выйти замуж? — Он с наслаждением сделал очередную затяжку, снова прошелся по комнате и стряхнул с груди табачные крошки. — Тебе скоро исполнится восемнадцать, Валентина. Настает время, когда нужно становиться ответственнее. Подыщи подходящего мужа в этом сезоне и выходи замуж. Я знаю многих достойных офицеров из хороших семей.

— Я не собираюсь выходить замуж, папа.

— Давай без глупостей, Валентина. Что ты задумала на этот раз?

— Я не выхожу замуж.

— Но ты только что сказала, что хочешь подумать о будущем.

— Да, но я говорила не о замужестве.

— О чем же другом ты могла говорить, черт побери? Мы с твоей матерью… — Он вдруг остановился, как будто ему пришла в голову неожиданная и неприятная мысль. Как только отец перестал двигаться, Валентине показалось, что он вдруг сделался еще толще, одежда на нем натянулась еще сильнее, вены на щеках налились кровью. — И как ты, позволь узнать, представляешь свое будущее?

Она встала и твердо посмотрела ему в глаза.

— Папа, я и пришла для того, чтобы сказать тебе об этом. Я хочу стать санитаркой.

Ее усадили, словно преступницу перед судьями. Но не в кабинете и не в гостиной, где обычно происходили важные разговоры. Родители отвели ее в музыкальную комнату, комнату, с которой она так много лет связывала свои надежды. Ей указали на фортепианный стул с кисточками, которые она всегда дергала и трепала от злости, когда не удавалось чтото сыграть. Мать выбрала кресло у окна. Лицо ее, как всегда, оставалось непроницаемым, но пальцы скрутили носовой платочек в тугой шарик. Молчание матери было даже хуже отцовского взрыва.

— Валентина, — серьезно произнес он, — немедленно выбрось эту глупейшую затею из головы. Меня поражает, как подобная нелепость вообще могла прийти тебе на ум. Подумай о своем образовании. Подумай о музыкальных занятиях. Ты хоть представляешь, во сколько это нам обошлось?

Он расхаживал перед ней, хлопая полами сюртука. Ей захотелось протянуть руку и пригладить их, успокоить отца.

— Пожалуйста, папа, попытайся понять меня. Я говорю на четырех языках, я играю на фортепиано и умею красиво ходить. Но зачем мне все это?

— Чтобы выйти замуж. Для этого и воспитывают барышень.

— Извини, папа, но я уже сказала. Я не хочу выходить замуж.

Полный отчаяния вздох матери она не могла вынести. Валентина повернулась лицом к роялю, к родителям спиной и подняла крышку. Пальцы сами подобрали мягкий аккорд. Потом еще один, и, как всегда, звуки музыки успокоили ее. Дрожь в груди поутихла. Она сыграла отрывок из Шопена, и вдруг ей представился огненноволосый Викинг. За спиной девушки прекратилось всякое движение. Должно быть, родители обменялись взглядами.

— Ты прекрасно играешь, Валентина.

— Спасибо, мама.

— Любой муж гордился бы, если бы после обеда ты могла развлечь его гостей чемнибудь из Бетховена или Чайковского.

Валентина оторвала руки от клавиатуры и сжала пальцы.

— Я хочу стать санитаркой, — негромко и спокойно произнесла она. — Я хочу ухаживать за Катей. Соня не останется с нами на всю жизнь.

Вздох пролетел по комнате, и неожиданно высокая темная фигура отца оказалась прямо за ней. Его рука погладила ее по волосам и опустилась на плечо. Валентина замерла. Впервые за полгода, прошедшие с того дня, когда в Тесово взорвалась бомба, отец прикоснулся к ней. Она боялась, что теперь, если у нее дрогнет хотя бы мускул, он не сделает этого еще полгода.

— Валентина, дорогая моя девочка, послушай меня. Ты же знаешь, я хочу тебе только добра. Быть санитаркой — жалкое занятие. В санитарки идут алкоголички и шлюхи. Приличной барышне не пристало заниматься этим делом.

— Прислушайся к словам отца, — мягко подхватила мать.

— У них бывают вши, различные болезни. — Отец произнес слово «болезни» так, будто подразумевал не просто оспу или брюшной тиф.

— Но сестра Соня не алкоголичка и не шлюха, — заметила Валентина. — И болезней у нее никаких нет. Она — уважаемая женщина.

Отцовские пальцы сжались сильнее на ее плече, и ей показалось, что в эту секунду ему бы хотелось сжимать ей не плечо, а мозг.

— Ты можешь помочь Кате другим способом, — сказал он.

— Как?

— Это несложно.

— О чем ты говоришь, папа? Что я могу для нее сделать?

— Удачно выйти замуж.

Она резко снова повернулась к роялю, едва не заплакав от разочарования. Вступать в спор с отцом она не хотела.

— Ты слышала, что я сказал, Валентина. — Его голос зазвучал тверже. — Дьявол, ты должна выйти замуж. Как можно скорее. Я настаиваю на этом. Ради доброго имени семьи Ивановых.

7

Поэтому он и принял теорию Льва Троцкого о перманентной революции. Както раз они с Сергеевым видели выступление Троцкого на какомто митинге, и их настолько поразил этот прозорливый человек с копной неуправляемых волос и в блестящих очках, что они после этого долго ходили по улицам и возбужденно обсуждали его выступление. Он показал им новый мир. Мир, в котором справедливость и равенство были не пустыми словами, а живой, дышащей повседневностью для каждого человека. С того дня они не только сами уверовали в идеи социализма, но и собирали вокруг себя единомышленников.

— Народ России! — страстно вещал Сергеев. — Мы должны сами бороться за свои права. Железный кулак царизма должен… — Тут он остановился и обвел взглядом слушателей. — Должен быть разбит.

Раздались крики одобрения.

— Чтобы усмирить нас, нам подсовывают Думу, — насмешливо произнес Сергеев. — Но премьерминистр Столыпин презирает ее. Он предпочитает на каждого несогласного надеть свой, столыпинский галстук. — Сергеев задрал собственный галстук и скорчился, изображая повешенного.

Толпа возбужденно загудела. К общему шуму Аркин добавил и свой голос:

— Скажите, есть ли дело Столыпину до того, что ваши дети голодают?

— Нет! Нет!

— Беспокоится ли Столыпин о том, что вам приходится трудиться в невыносимых условиях?

— Нет! Нет!

— Есть ли дело Столыпину…

— Товарищ Сергеев! — поднявшись, выкрикнул невысокий щуплый человек с торчащей в углу рта сигаретой.

— Сядь! — произнес чейто голос.

Сергеев поднял руку, призывая к тишине.

— Говорите, товарищ. Здесь каждый имеет право голоса.

— Товарищи! — повысив голос, заговорил человек. — Все эти разговоры ни к чему не приведут. Мы не можем воевать с таким врагом, поэтому должны заключить с ним соглашение. Дума была только первым шагом. Давайте пойдем на уступки и продолжим работать. Александр Гучков, глава октябристов в Думе, сейчас пытается добиться соглашения о том, чтобы улучшить условия работы в шахтах…

— Александр Гучков — не более чем орудие в руках тирании! — загремел Сергеев.

Это вызвало восторг у собравшихся.

— Да! Да!

Сергеев вытянулся во весь свой немалый рост.

— Для рабочих единственный выход — взять власть в свои руки. Даешь союзы!

Зал взорвался оглушительными аплодисментами, загудели голоса. Несогласного стали толкать со всех сторон, тянуть за одежду, и в конце концов он, пригрозив всем «столыпинским галстуком», протиснулся к двери и под насмешливые крики и свист вышел из зала.

— Власть рабочим! — заорал Сергеев.

Стоявший у стены Аркин зажег сигарету и одобрительно кивнул. Диктатура пролетариата, так назвал это Лев Троцкий. Кровавой и беспощадной битвы было не миновать. Вопрос только: когда?