Долгий, долгий сон - Шихан Анна - Страница 5

Я пожала плечами. Рано или поздно все равно придется войти.

При жизни моих родителей наша квартира была обставлена дизайнерской мебелью персикового или серовато-белого оттенка. Мой дом всегда представлялся мне чистым холстом, на котором я могу нарисовать все, что мне хочется видеть. Далее картины, которые собирала моя мама, по большей части были бледными пастелями. Поэтому можно представить, как я была поражена, когда наша бесцветная, блеклая квартира вдруг встретила меня всеми оттенками теплых природных тонов.

Диван в гостиной был темно-зеленый с желтым, кресла немного не подходили к нему по цвету, но выглядели вполне удобными. На стенах висели картины, оставшиеся от прежних жильцов. Мне они понравились, особенно пейзажи в стиле Дали, чем-то похожие на некоторые мои работы.

Столовая была выполнена в колониальном стиле и, утратив изящество, приобрела функциональность, так что теперь интерьер стало гораздо труднее испортить. Это мне тоже понравилось. Кухня оказалась единственным местом, полностью избежавшим переделок, разве что плиту и холодильник заменили более современными моделями. Присмотревшись, я увидела на технике логотип фирмы «Нео-фьюжн». В мое время автономные системы марки «Нео-фьюжн» были слишком дорогим удовольствием даже для богатых жильцов Юникорна.

Практически вечный генератор «Нео-фьюжн» был основным патентом ЮниКорп, первым вкладом в создание межпланетной корпорации. До того как я погрузилась в стазис, он использовался только в очень дорогих приборах, на центральных электростанциях, в межпланетных космических аппаратах и для редких автономных систем, типа моей стазисной капсулы. Как видно, теперь такие аккумуляторы широко использовались даже в домашнем хозяйстве.

— Вот твоя комната, — сказал Барри, открывая передо мной дверь в коридоре. Ту самую дверь, которая была в моей старой комнате. Судя по тому, как Гиллрой суетился вокруг меня, я рассчитывала увидеть королевскую спальню.

Но когда дверь открылась, я изумленно захлопала глазами. Наверное, им удалось разыскать фотографию моей комнаты в каком-нибудь старом компьютерном архиве, потому что передо мной было практически то же самое, что и шестьдесят два года назад. С незначительными изменениями — поменялся узор на ковре, обновился стиль мебели, появились драпировки других цветов — но стоявшая в углу кровать была застелена покрывалом такого же нежно-розового оттенка, какое было у меня. На стене даже висела репродукция одного из этюдов Моне с водяными лилиями, правда, не того, что был у меня.

Я заранее решила ничему не огорчаться, но, очутившись в своей комнате, сразу же поискала глазами мольберт и комод, в котором хранились все мои материалы для рисования. Ни того, ни другого в комнате не оказалось. У меня оборвалось сердце. Наверное, надо будет попросить опекунов купить мне какие-нибудь принадлежности для рисования. Но если они с такой музейной точностью воссоздали мою комнату, то почему избавились от мольберта?

И еще одно новшество не могло не привлечь мое внимание. Оно преображало всю комнату. На окне висела призма в виде слезы, пропускавшая сквозь себя тихий вечерний свет, тысячами маленьких радуг рассыпая его по комнате. Я подошла к призме и потрогала ее. Радуги весело заплясали вокруг меня. Я была тронута до глубины души. Эту комнату специально готовили к моему переезду, а значит, кто-то намеренно повесил для меня это чудо. Призмы очень много значили для меня. Наверное, следует сказать спасибо миссис Сабах. Да, несомненно. Это казалось очевидным, как поцелуй.

— А там твоя студия, — сказала Патти с порога.

Я с трудом отвела глаза от призмы.

— Студия?

— Да, — подтвердила Патти с улыбкой, так и не дотянувшейся до ее глаз. — Разве ты не хочешь иметь студию?

Я широко разинула рот. Как они об этом узнали? Я не помнила, чтобы говорила о своих занятиях живописью Брэну, а уж тем более Гиллрою. Когда я снова вышла из комнаты, Патти распахнула передо мной дверь в другом конце коридора, где когда-то находился кабинет моего папы. Но теперь за порогом оказалась совершенно фантастическая студия. В этот миг мое темное, непонятное будущее стало чуть светлее.

Самым большим изменением в комнате стала огромная раковина, появившаяся на стене напротив окна. На полках над раковиной выстроились ряды чашек, баночек и целая коллекция кистей. Всю соседнюю стену занимали книжные стеллажи, от пола до потолка набитые альбомами и книгами по искусству. Руководства по технике, стилю, книги по истории искусства, от древнеегипетской скульптуры до неодадаизма. Рядом со стеллажом стояла сушилка для полотен, отлично сочетавшаяся со строгими геометрическими линиями станка для резки паспарту и создания коллажей, за которым виднелся полный набор всего необходимого для самостоятельного натягивания холстов.

Патти принялась деловито открывать ящички, устроенные по стенам возле окна, а я стояла и смотрела как завороженная. Один ящик был до краев набит цветными мелками, второй — углем и растушевкой. В третьем обнаружилась широчайшая палитра новеньких цветных карандашей. В двух самых широких ящиках хранились стопки разной бумаги — от черной для мелков до зернистой для акварели.

А дальше шли краски. Бесконечная палитра тюбиков с акварелью. Маленькие баночки с акрилом. И самое прекрасное — полный ящик масляных красок, сочных, новеньких, нетронутых, ждущих моих рук. Ниже хранились растворители. Последний ящик был доверху набит кисточками, мастехинами, палитрами и всем-всем-всем, что могло мне когда-нибудь понадобиться.

Возле самой хорошо освещенной стены стояли два мольберта и наклонный стол с закрепленной над ним лампой для вечерней работы. За ними, прямо у стены, сверкал огромный аквариум с тропическими рыбками, в котором оживали все оттенки красок. Это был сон. Видение. Самая сокровенная мечта, единственное, чего у меня никогда не было в той жизни. Если бы тот, кто придумал и устроил все это, стоял передо мной, я бы бросилась ему на шею, забыв про шок и стазисное истощение. Даже если бы это был чертов Гиллрой.

А Патти, похоже, не знала, что и сказать.

— Я… мне сказали, что ты бы этого хотела. Рабочие только сегодня утром закончили обустраивать эту студию. Но если тебе не нравится…

— Я счастлива, — прошептала я.

Патти с облегчением подняла голову.

— Ах, ну вот и замечательно! В таком случае, я пошла. Ужин у нас в семь.

И она удалилась, оставив меня в раю.

Некоторое время я молча восторгалась всем, что меня окружало. Всю свою жизнь я мечтала о чем-то подобном. Настоящая художественная студия, как в школе, только новенькая, чистенькая и оснащенная в соответствии с самыми высшими требованиями. И чтобы все это, целиком, принадлежало мне. Я стала расхаживать по студии, осматривая свои богатства. На боку аквариума обнаружилась маленькая записка, сообщавшая, что его обслуживанием занимается компания, специалисты которой будут раз в неделю проводить все необходимые процедуры. Мне оставалось только подкармливать рыбок. Я пробежала пальцами по тюбикам с красками, сосчитала все оттенки мелков, полюбовалась карандашами, пощекотала щеки новенькими, ни разу не использованными кисточками.

Откуда они узнали? Может быть, Гиллрой разыскал какой-нибудь файл, в котором говорилось, что я любила уроки рисования? Наверное, он досконально изучил мое досье. Но если так, то, вероятно, он должен был найти сведения о премии «Молодой мастер»?.. Или нет? Интересно, было ли где-нибудь напечатано сообщение о том, что я выиграла стипендию? Я ничего не знала об этом и никогда не спрашивала.

Я сильнее стиснула в пальцах кисточку, потому что мысли о премии снова пробудили воспоминания о Ксавьере. Постоянно думать о нем было настоящим безумием — Ксавьер был давным-давно мертв, как и мои родители. Как полагалось и мне самой. Но его образ не шел у меня из головы, не говоря уже о сердце. Я вытащила лист бумаги из стопки, уселась за наклонный стол и начала набросок мелком.

Я растворилась в своем рисунке. К счастью, мои навыки никуда не делись за шестьдесят два года. Но из-за стазисного истощения у меня быстро уставала рука. Чтобы закончить рисунок, мне потребовалось в три раза больше времени, чем уходило на такую работу при жизни родителей, но я была довольна. Больше всего меня радовало то, что я смогла так точно вспомнить лицо Ксавьера. Мне было приятно увидеть его снова. Я скучала по нему.