Долгий, долгий сон - Шихан Анна - Страница 60

Но Ксавьер взял меня за голову и медленно повернул к себе. Я не хотела видеть его лица.

Каждое мгновение перед этой дверью было для меня пыткой.

Пожалуйста, Роуз, — прошептал Ксавьер, а потом склонил голову ко мне, и мы слились в последнем поцелуе.

Я чувствовала боль, ярость, отчаяние и гнев, разрывавшие его изнутри. А я больше не могла сдерживаться. Я была опустошена, и все, что имело для меня значение в этом мире, вытекало из меня, улетало прочь, спасаясь, словно из горящего дома, в убежище этого последнего поцелуя. Этим темным, мучительным поцелуем Ксавьер забрал у меня душу и спрятал у себя. Краткая вечность повисла между нами, когда Ксавьер оторвался от меня. Его нос прижимался к моему носу. Я чувствовала его дыхание на своих губах, словно он никак не мог собраться с силами оторваться от меня навсегда. Я не смогла открыть глаз, когда он оставил меня. Я не хотела никогда больше видеть его лицо.

— Знай, что я люблю тебя и всегда буду любить, — вот и все, что он сказал мне.

Я хотела ответить ему тем же, но дверь уже распахнулась передо мной, и я рухнула в сплошную черноту. Ослепнув от слез, я с трудом нашла дорогу в свою квартиру. Мама и папа уже уехали, а Оса ушла навсегда. Я добрела до своей кровати и затихла там, неподвижно, словно в стазисе.

* * *

— Мамочка, отправь меня в стазис, — прорыдала я, когда родители вернулись домой.

— Нет, дорогая, — сказала она, вытирая мне слезы. Они лились так долго и так обильно, что в них уже не осталось привкуса соли. Мамочка крепко обняла меня. — Ты поступила правильно, детка. Я очень горжусь моей девочкой.

Я не знала, что сказать. Когда Ксавьер говорил этими словами о моей победе, я была ему благодарна. Но когда мама сказала так о том, что я сделала, мне захотелось умереть.

— Пожалуйста, — взмолилась я. — Я не хочу больше чувствовать себя так, как сейчас.

Мама долго серьезно смотрела на меня и наконец сказала:

— На денек, если хочешь. Но ты поступила правильно, и я не желаю, чтобы ты бежала от своей правоты.

Я кивнула, проглотив очередной поток слез. Удивительно, откуда они брались? Может быть, я каким-то образом подключилась к реке боли, которая теперь течет через меня?

Мне сразу стало лучше, когда стазисные препараты прогнали ужас искаженного лица Ксавьера и заглушили муки моей погибшей души. Но когда мама на следующий день разбудила меня и отправила в школу, все вернулось с новой силой. И даже хуже, потому что стазис сделал воспоминания еще ярче.

Это время запомнилось мне как сплошная волна муки. Несколько раз я видела Ксавьера в коридорах кондоминиума, но успевала свернуть прочь, прежде чем он мог приблизиться ко мне. Днем, когда мы обычно гуляли в саду, я стояла у окна и смотрела, как он бродит по нашим тропинкам один. Он был таким несчастным. Мое сердце разрывалось от жалости к нему, как тогда, когда ему было пять лет и он потерял своего плюшевого зайца. Или когда ему было семь и он свалился с велосипеда. Когда ему было тринадцать и он признался мне, что девочка разбила ему сердце, а я подумала, что это была его первая любовь. И когда желание броситься к нему и попросить прощения стало слишком велико, я побежала к маме и стала умолять ее отправить меня в стазис, хотя бы на несколько дней.

И она согласилась.

* * *

— Только на этот раз она больше не разбудила меня, — прошептала я.

Глава 25

Все это стремительно хлынуло в сознание Отто. Воспоминание заняло не больше пяти минут. Я думала, будет гораздо хуже. Я никогда, ни на единый миг, не забывала всего этого, но никому не рассказывала. Не помню, в какой момент этого потока самообвинения Отто выпустил мою руку и обнял за плечи. Его лицо уткнулось мне в шею, а я уронила голову ему на плечо.

Странно, но я не получила от него ни единой мысли. Я только чувствовала уголком сознания чье-то тихое присутствие, похожее на незаконченную мысль, не прикасающуюся к моим мыслям. Я слегка отстранилась, но Отто снова взял меня за запястье.

— Ну, почему же ты не обрушиваешь на меня все расхожие банальности, типа: ты ни в чем не виновата, ты не могла знать, родители тебя заставили, и никто не заслуживает медленной смерти в стазисе, ни за какие поступки? Чего молчишь?

Глаза Отто едва заметно сощурились, и я поняла, что это была его настоящая улыбка. Не та вымученная, которую он отрепетировал для коммуникации с людьми, а естественная.

«Ты только что сама все это сказала», — подумала я чужим голосом.

— Я в это не верю.

«Нет, веришь, — сказал Отто мыслями, которые были гораздо полнее слов. — И всегда верила. Ты просто слишком сильно ненавидишь себя, чтобы признать это».

Отто не лгал. Я чувствовала, как много он вкладывает в свои слова, а он чувствовал, сколько всего я похоронила под отвращением к себе. Наверное, я и сама увидела бы это однажды, но с помощью Отто все вышло на поверхность гораздо быстрее.

Мои родители всегда поступали неправильно. Но они воспитали меня таким образом, чтобы я безоговорочно верила в их правоту. Дело было не в Ксавьере, отношения с которым они якобы не одобряли. Дело было в том, что никто не должен был знать, что они со мной сделали. Вот почему я инстинктивно пыталась защитить Гиллроя, не высказывая вслух своих подозрений. Я привыкла так поступать. Я защищала маму и папу от всех на свете, я скрывала каждую гадость, которую они мне говорили, каждую унизительную мысль, которую вбивали мне в голову, каждый срок в стазисе, на который они обрекали меня для собственного удобства.

Когда я выиграла премию «Молодой мастер», они запаниковали. Подобно Отто, выигравшему стипендию, я обрела свободу. Мои папа с мамой лишались своей идеальной дочурки с идеально промытыми мозгами. Поэтому они отняли у меня награду, но таким способом, чтобы все выглядело, будто я сама от нее отказалась. Они заставили меня порвать с Ксавьером, чтобы можно было с чистым сердцем запереть меня навсегда, не опасаясь разоблачения.

Не знаю, планировали ли они разбудить меня когда-нибудь. Возможно, планировали. Но через полтора года после этих событий настали Темные времена, и мама с папой могли оставить меня в стазисе для моей же безопасности. Возможно, потом они просто забыли о моем существовании, а может быть, уже привыкли держать меня в стазисе. Но я точно знала одно — они делали все это не для моего блага.

Ради собственного эгоизма они искусственно замедляли мое взросление. Они делали это для того, чтобы мама могла подольше забавляться живой куклой, которую можно было наряжать в разные платья. Чтобы у папы всегда была под рукой послушная марионетка, готовая говорить: «Да, сэр. Вам лучше знать, сэр». Они постоянно переводили меня в разные школы, чтобы я чувствовала себя безнадежной дурочкой. Они регулярно помещали меня в стазис, чтобы продлить мое детство, но при этом заставляли верить, будто я сама этого хочу. Они позволяли мне забавляться с красками, поскольку считали это невинным, неопасным и милым увлечением… ровно до тех пор, пока я не стала победительницей конкурса «Молодой мастер». Этого они уже не смогли стерпеть.

Солгали ли они мне? Действительно ли они вернулись домой раньше срока, чтобы отвезти меня на церемонию награждения? Если бы не молчаливое присутствие Отто в моем сознании, я бы, наверное, позволила себе поверить в это. Но когда моя ненависть к себе исчезла, я смогла понять, что уже тогда не доверяла им. Они внушали мне ужас. Всегда, сколько я себя помнила. Я обожала их всем своим существом, но при этом они пугали меня до озноба, и я не верила им.

«Думаешь, они любили меня?» — мысленно спросила я молчаливое присутствие.

«Возможно, они думали, что любили, — мысленно ответил чужой голос в моей голове. — Я не думаю, что они знали, как это делается».