Меч и корона - О’Брайен Анна - Страница 12

И впервые в жизни я почувствовала себя неуверенно.

— Значит, тебе придется показать ему всю глубину его заблуждений, так ведь?

Меня это не слишком утешило. Рядом со мной на подушке лежала голова Аэлиты. И утром я встала с брачного ложа такой же девственницей, какой взошла на него.

Глава третья

Нас тепло встретили нас в городе Пуатье, пока мы ехали к моему любимому жилищу — башне Мобержон, построенной некогда для бабушки Филиппы! Ни малейшего намека на мятежные настроения, которые рисовались разыгравшейся фантазии аббата. Улицы гремели радостными кликами, так что даже Людовик принужден был улыбнуться и помахать рукой в ответ на столь горячие приветствия. А толпа возликовала еще сильнее, побуждаемая к тому щедростью аббата Сюжера. Людовик не замечал, но я-то отлично видела, как жадно расхватывают простолюдины те монеты, что раздают им с телег нашего обоза — там стояли объемистые сундуки со всяким добром. Людовик принимал все приветствия как должное. Собственно, почему бы и нет? Лицо его сияло от счастья, он, облаченный в кольчугу, восседал на боевом скакуне, специально подобранном для торжественного въезда в город — поистине великолепный принц, от одного взгляда на которого горожане приходят в восторг.

Во мне шевельнулась надежда. Хоть сегодня ночью мой брак наконец свершится.

Мои придворные дамы искупали и раздели меня, уложили в опочивальне на мягкое ложе с пологом. С волнением предвкушая грядущее, я ждала. Тихий стук в дверь. Она отворилась, и на пороге наконец-то возник Людовик, почти в одиночестве — его сопровождал только аббат Сюжер. Стало быть, не будет бурной церемонии восхождения на ложе, с грубыми шуточками и смелыми намеками — впрочем, об этом я не жалела [21]. Вот только мне показалось, что аббат специально охранял Людовика, дабы тот не сбежал. На лице принца было выражение непокорности.

— Час пробил, мой господин, — тихонько проговорил аббат. — Это ваш долг перед дамой. Брак необходимо закрепить.

— Разумеется.

Людовик, укутанный в парчовую накидку, отделанную мехом, стоял, уперев руки в бока. Физиономия мрачная, как у подростка, которого уличили в каком-то проступке.

— Быть может, вы возляжете на ложе своей молодой жены, мой господин? Ну же, мой господин!

По смыслу это была просьба, однако взгляд у Сюжера был скорее повелительным, неумолимым.

Сбросив накидку на пол, Людовик осторожно двинулся к ложу. Его вид произвел на меня впечатление. Он был обнажен, как я и ожидала, и можно было залюбоваться его широкими плечами и стройными бедрами. Монастырская жизнь пошла ему на пользу: поджарый, с гладкой кожей, отлично сложенный… но явно не возбужденный.

Ну, это дело поправимое. Нянюшка, оставшаяся в Бордо, вполне откровенно объясняла, что от меня требуется. Воспитывалась я так, что мысли о плотском меня вовсе не смущали.

Аббат снова сделал нетерпеливый жест, и Людовик скользнул под простыни, откинулся на подушку рядом со мной и скрестил руки на груди. Изо всех сил стараясь не соприкоснуться со мной, оставив между нами холодное пространство с головы до пят, он громко вздохнул. Говорил ли этот вздох о его покорности неизбежному? Или о его отвращении? Кажется, он почувствовал внезапную дрожь моего тела, потому что повернул голову и посмотрел на меня. Снова вздохнул — уже легче, скорее, просто сдержанно выдохнул воздух, — и я увидела, как напряжение покидает его. Он ласково, ободряюще улыбнулся мне. Да нет, в конце концов, тревожиться мне не о чем.

— Мой господин, — не теряя времени, произнес аббат, — моя госпожа! Да благословит Бог ваш союз. Плодитесь и размножайтесь. И пусть нынче ночью из ваших чресл, мой господин, произойдет наследник французского престола.

Из своих просторных одеяний он извлек сосуд со святой водой и брызнул на нас, окропил ложе, символически подчеркивая присутствие Божие. Потом коротко кивнул Людовику с таким видом, словно собирался остаться и удостовериться в том, что дело благополучно сделано. Что ж, мы были не рядовыми супругами, которые вольны поступать, как им самим хочется: наш брак должен быть подтвержден в глазах закона.

Но моему мужу такая перспектива пришлась не по вкусу. Он запротестовал:

— Мы прекрасно обойдемся и без вашего присутствия, сударь.

— Но ведь положены свидетели, мой господин…

— Бог станет свидетелем тому, что произойдет между мной и моей женой.

— Его величество, отец ваш, будет…

— Его величества здесь нет, воли его мы не ведаем. А вот я желаю, чтобы вы нас оставили.

Неплохо! Решительность Людовика тоже произвела на меня впечатление. Аббат Сюжер с поклоном исчез из комнаты, а мы остались, обнаженные, сидеть рядом. В покое стояла полная тишина, только в камине едва слышно потрескивали дрова. Я сидела не шевелясь. Ведь инициативу должен брать на себя муж, не так ли?

Людовик выскользнул из постели.

— Куда это вы? — поинтересовалась я, как только ко мне вернулась способность соображать.

Людовик, ничего не отвечая, снова облачился в накидку, прошел через всю комнату и преклонил колена на моей молитвенной скамеечке. Сложил руки и склонил голову, забормотал знакомые слова, все громче и жарче, пока голос его не заполнил всю комнату.

Богородице Дево, радуйся,

Благодатная Марие, Господь с Тобою,

Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего,

яко Спаса родила еси душ наших.

Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час кончины нашей. Аминь.

Богородице Дево, радуйся,

Благодатная Марие, Господь с Тобою…

Снова и снова повторял он слова молитвы. Может, и мне надо стать на колени с ним рядом и тоже помолиться? Но он ведь не предлагал этого, да и мне казалось, что по такому случаю требовались не столько духовные усилия, сколько физические. Я вонзила ногти в полотняные простыни. Готова поспорить, что Данжероса с моим дедушкой начали свою предосудительную связь отнюдь не с того, что бухнулись на колени перед распятием.

— Радуйся, Мария…

— Людовик! — негромко позвала я.

Можно ли отвлекать его от молитвы?

— Благословенна Ты между женами…

— Людовик!

На этот раз я окликнула его громче, чем подобает благовоспитанной девице.

Людовик не спеша дочитал очередную молитву до конца, поднялся, снова преклонил колена, затем вернулся на ложе, сбросил опять свою накидку и забрался под простыни. Правда, он прихватил с собой мой «Часослов». Открыл, стал перелистывать украшенные рисунками страницы.

— Какая прекрасная книга, — заметил он.

Мне очень хотелось вырвать книгу из его рук и зашвырнуть в другой угол комнаты.

— Людовик, — сказала я вместо этого, — вы разве не хотели на мне жениться?

— Разумеется, хотел. Так желал мой отец. Этот брак важен для того, чтобы заключить союз между Францией и Аквитанией. И в Писании сказано, что лучше человеку вступить в брак, нежели разжигаться [23].

Чего я не видела — так это чтобы Людовик разжигался.

— Но меня вы разве не желаете?

— Вы прекрасны.

Как мой молитвенник!

— Тогда скажите мне, Людовик…

Может, это у него от застенчивости? Так, что ли? Воспитанный монахами юноша может оказаться сдержанным и нерешительным наедине с женщиной, когда та обнажена и ожидает определенной близости. Надо его подбодрить.

— Скажите, от чего же вы считаете меня прекрасной. Женщине всегда хочется это знать.

— Если вы того желаете. — Он так и не закрыл молитвенник; заложил пальцем страницу, но смотрел теперь на меня. — Волосы у вас… красно-бурые, словно у лиса. Посмотрите, как они завиваются вокруг моего пальца. — Он потрогал мои волосы. — А глаза ваши… — Он заглянул мне в глаза. — Такие зеленые.

Бог мой, поэта из Людовика не выйдет! Над ним стали бы потешаться все мои трубадуры.