Меч и корона - О’Брайен Анна - Страница 2

Да только отвечает ли таким идеальным представлениям принц Людовик?

— Ну же? — наседала на меня Аэлита.

— Чего я жду? Принца, конечно, — ответила я.

— Это не ответ.

— Мужчину, который придется мне по сердцу.

— Надутого от важности? — Облокотившись на резной подоконник, Аэлита стала загибать пальцы. — Самонадеянного? Заносчивого?

Но я не поддержала игривый тон проказницы-сестрицы и ответила ей вполне серьезно:

— А почему бы и нет? Он ведь станет править моими землями. И делать это должен как следует. А если у него нет ни твердости, ни огня, он с этим не справится. Уж лучше заносчивый мужчина, чем такой, кто станет всякому набиваться в друзья. Чтобы править моими вассалами, необходима твердая рука.

Мы все: Аэлита, придворные дамы и я — стояли в моей опочивальне, на верхнем этаже старой цитадели. Комната была просторная, изысканно украшенная, с огромными окнами, которые впускали много света и всякое дуновение ветерка, даже в такой невыносимо жаркий день. Это была моя любимая комната, наполненная дорогими моему сердцу вещами, и отсюда я могла смотреть на дальний берег Гаронны, наблюдая, как час за часом меняется открывающийся вид. Стоял июль, было жарко, как у врат ада, и я теряла терпение, пока мы с Аэлитой вместе смотрели на растущий внизу лагерь. Шатры и палатки росли как грибы, покрывая просторные луга, постепенно превращаясь в самостоятельный вольный город. Оживленный, переливающийся всеми красками город Капетингов на земле Аквитании. В нем чувствовался чужеземный дух, а над всем этим реяли французские fleurs de lys [7]. Я не могла не признать, что это предзнаменование будущего, символ власти Франции над могучим герцогством Аквитанским. Я видела, как скачут кони, как толпятся повсюду вооруженные мужчины. Уже появились там мастерские кузнецов и колесников, а вскоре возник и стал разрастаться рынок. По реке сновали маленькие лодочки, перевозившие то франкских аристократов, то целые горы капусты. Я не сомневалась, что мои вассалы еще подумают, прежде чем решат, который из этих грузов ценнее. Такой брак не принесет мне всенародного признания, но нам всем придется с ним смириться.

— Он, должно быть, красивый, это точно, — заявила Аэлита.

Она слишком рано стала проявлять интерес к мужчинам.

— Конечно.

Я и помыслить не могла о муже, который не будет радовать хотя бы взор.

— Такой, как Раймунд…

Аэлита чуть слышно вздохнула.

Раймунд де Пуатье, юный брат отца, теперь был принцем Антиохийским в далекой Святой Земле [8].

— Да, как Раймунд, — согласилась я.

Раймунда я видела один-единственный раз, тому уж четыре года, и очень недолго, всего две-три недели, но память об этом золотоволосом красавце не померкла со временем. В моем представлении Раймунд был воплощением всех рыцарских доблестей.

— Коль французский принц окажется хоть немного похожим на Раймунда, я буду неустанно благодарить Бога. — Тут мое внимание привлекла возникшая на том берегу реки суматоха. — Погляди! Вот и королевский штандарт! — Я указала рукой. Аэлита высунулась из окна, чтобы разглядеть синие с золотыми лилиями флаги Франции. — Значит, прибыл наконец и принц Людовик.

— Надеюсь, он хотя бы красивее Людовика Толстого, — хихикнула сестрица.

— А если нет, то я тебе отдам свой золотой браслетик. Толстый Людовик — просто гора жира, да к тому же дизентерией страдает.

На самом деле я хорошо понимала, что недооценивать короля Людовика нельзя. Быть может, тело у него никуда не годится, но умом он еще куда как крепок. Возможно, он слишком грузен и ему нелегко вставать с ложа, возможно, слишком разжирел и ему не взобраться что на коня, что на женщину (как утверждали злые языки), но на меня он смотрит как на дар, свалившийся на его необъятные колени прямо с небес.

Мы смотрели, как возводят еще один шатер, больше всех прочих. Рядом с ним установили знамя Капетингов, которое тут же обвисло в полном безветрии. К нему подъехала и спешилась группа всадников. На таком расстоянии лиц не рассмотреть.

— Ты знаешь, им это не понравится, — сказала я тихо. — Мои вассалы будут этим очень недовольны.

— Но выбора-то у них нет, — поджала губки Аэлита. — А если принц сумеет прогнать от наших границ разбойников, то вассалы вообще не смогут роптать.

По сути, это правильно, но наделе все куда сложнее.

На этот ли брак с франком рассчитывал мой отец, герцог, когда препоручал меня покровительству короля Людовика?

«Выдайте замуж мою дочь, — такой наказ оставил он Людовику, когда жизнь покидала его на пути паломничества в Сантьяго-де-Компостела, что в Испании. — И поскорее, пока не вспыхнул мятеж. А до тех пор я передаю ее и всю Аквитанию в надежные руки Франции».

О чем же думал тогда отец, герцог Гильом Десятый Аквитанский? Он ведь явно сознавал: король Людовик ни за что не позволит мне выскользнуть из своих рук. Это все равно, что ожидать проявления доброй воли от лисы — станет ли она держаться подальше от курятника, тем более что дверь в него открыта и так и манит? Король Людовик ничем не напоминал добрую лису. Выдать меня поскорее замуж? Да, Бог свидетель, это он выполнил! Между приступами рвоты и кровавого поноса, которые приковывали его к постели, Людовик Толстый перевернул землю и небо, лишь бы устроить мой брак со своим сыном, да так, что никто и слова не успел возразить.

А желающих возразить нашлось бы предостаточно. Пока отец был жив, его вассалы принесли мне клятву верности, однако спокойствия в наших краях не было. Один из них, граф Ангулемский, злобно порицал намечающийся союз, и в этом он был не одинок. Вот такого, как Раймунд, они бы приняли — человека из своей среды. Они, пожалуй, даже готовы были смириться с тем, что моя рука досталась бы благородному сеньору с Юга. Только бы не чужаку Капетингу, иноземцу-северянину, выходцу из какого-то второстепенного франкского племени [9]. Я понимала, что они станут думать — они ведь тоже наблюдали за этим впечатляющим прибытием. На Людовика Капета они посмотрят как на иноземного властителя, который высосет из нас все соки, чтобы потешить свою гордыню. Мой отец в свои последние мгновения мог сколько угодно настаивать на том, что Аквитания должна остаться независимой от Франции, должна управляться отдельно, а в отдаленном будущем перейти под власть наследника, рожденного мною. Он мог сколько угодно доказывать, что Аквитания не будет поглощена Францией и не станет одним из французских владений — да только многие ли вассалы вспомнят об этом, видя подобное вторжение неприкрытой силы?

— Наверное, с политической точки зрения было бы лучше, — высказала я свою мысль, — если бы отец не отдал нас так внезапно в руки этого франка.

И заодно подивилась неожиданной глупости отца, который пил воду, загрязненную скопищем паломников — ведь все они, без сомнения, мылись в ней, плевали и мочились на мелководье. Может, он этого не видел? Накладывал себе протухшую рыбу, жадно пил протухшую воду и думал лишь об успешном завершении своего паломничества? А вместо этого последовала ночь с сильной лихорадкой, рвотой и кровавым поносом, а вскоре и мучительная смерть у самого алтаря святого Иакова.

Чрезмерное благочестие способно кого угодно сделать глупцом.

— Наверное, у него от рвоты помутилось в голове, — сухо заметила Аэлита.

А в результате, наверное, вспыхнет гражданская война. Это же все равно что поднести тлеющую головню к куче сухого хвороста; не успеем мы и танцы закончить на свадебном пиру, как мятеж охватит всю Аквитанию и Пуату [10].

Страх окатил меня ледяной волной, вытеснив тревоги и дурные предчувствия.

За моей спиной трубадур, подслушивавший, конечно же, наш разговор, резко ударил по струнам лютни. Я обернулась и увидела, как он вопросительно поднял бровь. Я улыбнулась, одобряя его намерение, и Бернар запел вполголоса широко известный, но весьма оскорбительный куплет: