Меч и корона - О’Брайен Анна - Страница 56

Словно прочитав мои мысли, Людовик упал на колени передо мной, взял в ладони мое лицо. Улыбка у него была мягкая, нежная, она напомнила мне о тех днях, когда Людовик, бывало, оставался со мной, ездил вместе на верховые прогулки. И спал на моем ложе. Он слегка коснулся губами моих губ. У него они были теплыми, уверенными, отнюдь не вызывали неприятных ощущений, и я охотно откликнулась на их прикосновение. Людовик, с застенчивой улыбкой, тут же отпрянул. Надо подбодрить его? Что ж, я развеселю его и подтолкну к тому, чтобы попрощаться достойно.

— Значит, я уезжаю завтра, — проговорила я.

Замысел был мне уже известен.

— Вы выступите первой. Вместе со своими дамами, обозом и вашими вассалами из Аквитании и Пуату. Я вскоре последую за вами. — Не вставая с колен, он обхватил мои руки своими, словно приносил клятву вассальной верности. — Мы встретимся в Меце, на берегу Мозеля.

Там, как я знала, мы соединимся с немецкими войсками императора Священной Римской империи Конрада, который, пусть и неохотно, все же откликнулся на папский призыв взяться за оружие.

— Да хранит вас Господь, Людовик, — пожелала я ему все с той же нежностью.

— И вас, пылкая моя супруга. Я не жалею о том, что вы отправляетесь со мною. В умелых руках Сюжера Франция может чувствовать себя спокойно.

Как хорошо, что мы расставались на такой дружеской ноте.

Я снова поцеловала мужа, снова ощутила на губах его мягкие, податливые губы, и мною овладело желание. Людовик, казалось, пребывал в задумчивости: он погладил пальцами мою щеку, всмотрелся в лицо мне так, словно долго-долго не видел.

Я решила проявить инициативу.

— Вы останетесь здесь со мною, Людовик? На сегодняшнюю ночь? Последнюю ночь, после которой мы много недель не будем видеть друг друга. Да и потом не будет времени на личные заботы — возможно, до самого Константинополя.

Я переплела наши пальцы. Конечно, он поймет, что остаться необходимо. Наверное, не очень-то разумно будет мне поднести ребенка, пока мы находимся в крестовом походе, и все же последнюю ночь вместе надо и отпраздновать вместе, а не расходиться по разным комнатам.

— Останьтесь со мной, Людовик.

Я обвела рукой свои уютные покои. Жарко пылал камин, и даже в неярком пламени свечей гобелены на стенах играли живыми красками. В тени, под балдахином, скрывалось ложе.

— Проведите эту ночь со мной.

Я положила на лицо его ладонь и прильнула к ней губами. Он был моим супругом, и мне должно быть приятно исполнять свой супружеский долг. Он не сможет жаловаться, что я неохотно отвечаю на его ласки.

Людовик, словно его ужалила оса, стряхнул мою руку, вскочил на ноги и отступил на шаг.

— Да что случилось?

У меня даже кровь отлила от лица, когда Людовик отошел от меня еще на шаг.

— Я дал обет.

— Обет?..

— Я поклялся хранить в крестовом походе целомудрие. До тех пор, пока не достигну Иерусалима, не войду в церковь Гроба Господня и не удостоверюсь в том, что Бог простил мне грехи мои.

— Целомудрия! — Кажется, я даже расхохоталась, и этот смех странно прозвучал в тишине комнаты. — Вы принесли обет целомудрия?

— Я буду воздерживаться от телесных удовольствий, — серьезно объяснил Людовик, будто я могла не понять его с первого раза.

— Да я прекрасно поняла вас! Вы поклялись избегать моего ложа. Я могла бы и сама об этом догадаться!

Ощутила первые признаки подступающей истерики и поспешила задушить их на корню, иначе произошел бы бурный взрыв чувств, с которым уже не совладать. Что же мне делать: хохотать до упаду или ударить мужа?

— А впрочем, разве вы не поступали так и в другие ночи? — издевательски бросила я.

Людовик застыл, охваченный праведным возмущением.

— Вы принижаете мою жертву, сударыня.

Мне уже было все равно. Все чувства переплавились в слепую ярость.

— Жертву? А кто подумает о тех жертвах, которые приношу я? Вам хочется жить монахом, но все же вы решили жениться на мне. Ах, нет — конечно же — это не вы. Ваш отец решил, что вы должны на мне жениться. Так что же, раз вы предпочитаете приносить монашеские обеты, то, может, ожидаете, что и я последую вашему примеру и приму постриг? Бог свидетель, Людовик…

— Я ожидаю, — отвечал Людовик с окаменевшим лицом, — что вы будете вести себя как моя супруга, Элеонора. Я ожидаю, что вы будете уважать мои решения.

— Но я вам не жена, так ведь? Разве что по названию!

— Вы мать моего ребенка.

— Который так и останется единственным, скорее всего.

— Вам не следует так говорить, — вспыхнул Людовик. — Об этом я не стану с вами разговаривать.

— Станете! — Я встала и подошла к нему. — У вас нет наследника мужского пола, Людовик! Сколько раз нужно напоминать? Неужто это вас ничуть не заботит?

— Заботит, и вам это известно.

— Но вы же ничего не делаете, чтобы исправить положение. Да ради Бога, Людовик…

— Эту ночь я проведу в молитвах. А вам негоже богохульствовать, Элеонора!

— Негоже вам бесчестить меня!

Я сжала кулаки, но, ощутив неудержимое желание ударить его, спрятала руки за спину. Людовик сделал шаг к двери, другой, явно намереваясь сбежать, и я попыталась обуздать свой гнев и свое разочарование. Даже в одной комнате со мной он не желает оставаться? Утверждает, что любит меня, но столь платоническая любовь — от дьявола, не от Бога. Мне нужен мужчина, который умеет обнимать женщину. Такой, кто может говорить со мной о всяких повседневных мелочах и обсуждать, что мы будем делать завтра. Кто не станет снова и снова предпочитать Бога мне. И кто станет смотреть на меня не как на священную статую, вознесенную на пьедестал, а как на женщину из плоти и крови, способную пробуждать в нем плотские желания.

— Бог свидетель, Людовик! Вы так чисты, что свет пронизывает вас насквозь, и даже тени вы не отбрасываете.

— Мне очень жаль. — Он потер лицо руками и посмотрел на меня так, словно испытывал муки. — Я вас люблю. Я думал, вы меня поймете.

— Нет! Не понимаю!

Во мне не было жалости к нему.

— Мне необходимо очиститься. Я совершил в своей жизни немало ужасного. Я был даже отлучен от церкви! — Он до сих пор был не в силах с этим примириться. — На моей совести смерть тех невинных душ в Витри. Их предсмертные вопли до сих пор тяжким грузом лежат на моей совести, я слышу их во сне…

— Богом заклинаю, замолчите! Все это я уже слышала.

— Но послушайте же! Мне представилась возможность побывать в Иерусалиме, остановить нашествие турок, и я чувствую, что это тот путь, которым Бог приведет меня к возрождению души. Христос всю жизнь блюл целомудрие. Так могу ли я не подвергнуть свою плоть покаянию — всего на несколько месяцев? Я полагал, вы это поймете, Элеонора.

— Не пойму! Вы глупец!

— Когда я заслужу у Господа вечное спасение души, то Он, надеюсь, даст нам сына волею Своею.

Я сдалась. Спорить с Людовиком было бесполезно.

— Я вижу, что надеетесь.

Меня с головой накрыла волна усталого безразличия. Людовика невозможно тронуть ничем.

— Мне пора уходить. — Он отступил к самой двери. — Меня ждут в церкви аббатства.

— Что ж, уходите. Уходите, побеседуйте с Богом. Но вот как Он ответит на ваши молитвы о наследнике, если вы не желаете приложить к этому собственных усилий — даже не представляю!

— Вам следует с уважением относиться к моим намерениям, Элеонора.

Я отвернулась. У меня больше не было сил смотреть на него. Монашеское облачение, глубоко запавшие щеки, выбритая голова — все отталкивало меня.

— Поступайте, как вам заблагорассудится, Людовик. Проведите нынешнюю ночь со своей драгоценной орифламмой и с клятвой, которую вы принесли покойному брату. Они значат для вас гораздо больше, чем я.

Мне не удалось сдержать горечь, излившуюся в этом ответе.

Услышала, как он тихонько притворил дверь, и осталась в одиночестве, обреченная на целомудрие, пока Людовик не приведет нас всех в Иерусалим. Подумала: а не приложил ли Одо де Дейль или Галеран свою руку к тому, чтобы окончательно отдалить меня от Людовика? Наверное, нет. Он вполне способен был принять такое-решение самостоятельно.