Меч и корона - О’Брайен Анна - Страница 62

Он говорил на латыни, резким холодным тоном. Я только тогда сообразила, что мы с Раймундом по привычке перешли на свой родной и привычный langue d’oc. Это было неучтиво, но ведь мы не хотели никому нанести обиды.

А Людовик даже не заметил моей слабости: я позволила себе слезы на людях.

— Разумеется. — Раймунд, послав мне легкую извиняющуюся улыбку, отдал теперь все внимание своему знатному гостю и перешел на безукоризненную латынь: — Простите меня, Ваше величество. Если я в чем и пренебрег долгом хозяина, то лишь оттого, что тревожился о здоровье вашей супруги. Но я вижу, что она нуждается только в отдыхе, достаточно длительном.

Он махнул рукой слуге, и тот подал Людовику кубок вина.

— Вы для меня столь же желанный гость, как и моя дорогая племянница. Вашим рыцарям будет предоставлен кров на виллах и во дворцах, сообразно их знатности. Вы же вольны остаться здесь и пользоваться всем, что мы можем предложить — столь долго, сколь это вам необходимо. Во всяком случае, до тех пор, пока вы не придете в себя от выпавших на вашу долю испытаний.

Людовик, нахмурившись, отказался от вина.

— Мы не вправе долго злоупотреблять вашим гостеприимством.

— Мы можем задержаться немного, — вмешалась я, пытаясь загладить неучтивость Людовика. — Нашим рыцарям и пехотинцам необходимо отдохнуть.

— Нам необходимо спешить к Иерусалиму, — резко ответил на это Людовик.

— Несомненно, это необходимо. Это мы обязательно обсудим. — Раймунд, превосходный хозяин, совершенно невозмутимый, щелкнул пальцами, подзывая своего дворецкого. — Проводите Его величество в его покои. — Затем он снова повернулся ко мне. — А теперь, Элеонора, позволь мне проводить тебя в твои покои. Из их окон открывается великолепнейший вид на север, в сторону Трапезунда…

Я, впрочем, размышляла не о видах, открывающихся из окон дворца, а о самом Раймунде.

Он заметно возмужал с тех пор, как мы виделись, но остался таким же красивым, и царственного величия в нем даже прибавилось. В лице и волосах, обласканных солнцем, в каждой черточке благородного лица, в пронзительно-голубых глазах я замечала голубую кровь властителей Аквитании, видела трубадура, хитроумного политика, неотразимо привлекательного полководца. Тепло волнами разлилось по мне от макушки до самых пят.

Я пошла с ним в свои покои, испытывая невероятное смятение чувств.

Это было похоже на сон. Осязаемый и наполненный тонкими ароматами сон. Распахнув теплому ветру окна (великолепно застекленные в эту пору года), я вымылась в благовонной воде, а зажженные ароматические свечи понемногу убаюкивали меня. Слуги входили и выходили неслышно, доставив мне фрукты и сласти на блюде из хрупкого фарфора и чашу вина, охлажденного снегом с гор. Принесли целебные мази и бальзамы, благоухающие травами, дабы умастить мою кожу, огрубевшую и растрескавшуюся под дождями и сильными ветрами. После всего, что последовало за горой Кадм, блеск двора Раймунда ошеломил меня. Я с головой окунулась в это блаженство, купалась в нем, впитывала его. Некоторые из ранок на коже затянулись благодаря ароматной воде, струившейся в большие чаши. Не переставая восхищаться предоставленными мне покоями, я по самый нос погрузилась в воду, которой была наполнена выложенная мозаичными узорами ванна. Стены комнаты сплошь были покрыты фресками, изображавшими музыкантов и танцоров, высоко подпрыгивавших, весело скакавших. Одна из служанок тихо наигрывала на лютне, услаждая мой слух. Когда же я вышла из ванны и другая служанка обернула меня тончайшим полотном, принесли шелковый халат, мягкие туфли и украшенный самоцветами обруч, который поддерживал прозрачную вуаль из такого невесомого материала, что он проскальзывал меж моих пальцев.

Такой откровенной роскоши я еще не встречала.

Я выглянула из окна спальни, упершись локтями в теплый каменный подоконник, и насладилась тем видом, который так расхваливал Раймунд; над всем пейзажем царила гора Ливан. По долине двигались казавшиеся отсюда игрушечными караваны верблюдов. По древним караванным путям они привозили в Антиохию огромные богатства. Несметные богатства: пряности и красители, шелка, благовония и фарфор.

Меня привлек вид прохладной зелени, и я прошла в сад, села среди цветов, а немного позднее меня разыскал там Раймунд.

— Так-то лучше.

Он сел рядом со мной на покрытую подушками скамью, непринужденно вытянул свои длинные ноги и осторожно погладил пальцами мою щеку, поправил выбившийся из-под вуали локон — на солнышке волосы мои быстро высыхали.

— Я уж и позабыл, какая ты красивая. И как ярко блестят у тебя волосы, когда лучи солнца пронизывают их насквозь. — Он накрутил один локон на палец, а глаза улыбались от нахлынувших воспоминаний. — Помню, я звал тебя рыжей лисичкой — ты была тогда совсем еще ребенком.

— Я тоже помню. Меня это приводило в бешенство.

— А теперь ты выросла и стала красавицей. Сколько это мы не видались?

Я поджала губы.

— Лет двенадцать, а может, и больше. — Хотела засмеяться, но смех застрял у меня в горле. — Да, тогда я была ребенком, ничего не знала, ни о чем не тревожилась, ни за кем не была замужем.

Я сама слышала, какой горечью пронизаны мои слова.

— Да, так и было.

Он положил мою руку на свой согнутый локоть, встал и подвел меня к огороженному балюстрадой краю, откуда можно было видеть весь дворец с его садами: позолоченный солнцем камень стен, нежную зелень и буйство не виданных мною раньше цветов. Мы оба молчали: Раймунд как бы предоставлял мне право заговорить, когда я сама того захочу. Если захочу. И я заговорила, привлеченная тем, что рядом человек, которому я не безразлична.

— Я давно уже не беззаботна и не простодушна. — Раймунд смотрел на меня спокойно, с интересом, и это подбодрило меня. — А последние месяцы… последние годы… это просто невозможно! Они заставили меня осознать, что…

Мне не хватало слов, чтобы высказаться до конца.

— Ты не чувствуешь себя довольной.

— Не чувствую.

— Даже при том, что ты королева Франции и у тебя растет дочь?

— Даже.

— Ты поделишься со мной?

— Как же я могу быть довольна, когда…

Я сжала губы и покачала головой.

— Я охотно выслушаю все, что ты захочешь мне сказать.

В его улыбке и глазах светилось глубокое сочувствие. Трудно было не поддаться искушению. Но я не хотела поддаваться. Рассказывать будет нелегко, да и слишком много было такого, о чем я все равно не осмелюсь поведать.

— Простите, Раймунд, у меня просто дурное настроение. Не стоит обращать на это внимание.

Я спрятала подальше свою печаль и обратилась мыслями к будущему. Это ведь огромное удовольствие, когда рядом умный мужчина, который готов слушать меня, беседовать со мной.

— Такой восхитительный город… Вы действительно опасаетесь, что его могут захватить?

— Да, опасаюсь. — Между бровей Раймунда залегла глубокая складка, когда я перешла от дел сугубо личных к политическим, но ответил он без возражений и каких-либо замечаний. — Турки стали нападать слишком часто и рьяно.

— А разве их предводитель не погиб?

— Зенги? Совершенно верно. Но передышки это нам не даст. Сын его, Нур-эд-Дин, достойный преемник отца. И теперь в их руках Эдесса. — Он махнул рукой в даль, в сторону не видимого отсюда города. — Для нас это была невосполнимая потеря, теперь мы открыты для нападения. А что потом? Что удержит их от победного продвижения до самого Иерусалима?

— И вы надеетесь, что Людовик поведет против них наступление, отобьет Эдессу?

— В этом вся моя надежда. Если цель его состоит в том, чтобы защитить священный город, то единственно разумный путь — отвоевать Эдессу. Это ключ к Иерусалиму. Возьмите Эдессу — и снова смогут вздохнуть спокойно Иерусалим и Антиохия.

Раймунд подвел меня к другой скамье из покрытого искусной резьбой камня (ах, как отлично устроен у него сад!) и усадил.

— Но сможем ли мы убедить в этом твоего супруга? Как ты сама думаешь, Элеонора? Ты же знаешь его лучше всех. — Он смотрел на меня с высоты своего роста, и мне пришлось поднять голову, сощурившись от солнца. — Можно ли убедить его употребить свои силы во имя Христово против нечестивых и отразить их от моего порога?