Меч и корона - О’Брайен Анна - Страница 84

Я была одна.

И ругала на чем свет стоит папу, Людовика и Бога — всем досталось поровну.

Небольшой отрадой в те унылые дни стал для меня приезд Аэлиты, которая презрела морозы и покрытые льдом дороги. Мы прижали друг дружку к сердцу, насколько мне это позволял огромный живот, натянувший все швы на платье.

— Что это ты все такая же красавица?

Сестра крепко обняла меня, мы обе размазывали по щекам неожиданные слезы радости.

— Увы, не красавица.

— А что ты не в духе? — Аэлита пристально вгляделась в меня. — Ты несчастна, — сразу сказала она утвердительно. — Расскажи мне, в чем дело.

И я рассказала. Все как было. Не утаивая ничего.

Она моя сестра, а сестры не осуждают друг дружку. Как я не бранила ее в свое время за роман с Раулем де Вермандуа, так и она не стала ужасаться моему повествованию. А если и ужасалась, то ничем этого не показала.

Ее сострадание бальзамом пролилось мне на душу.

Боль становилась все сильнее, я оказалась в призрачном мире непрестанных мук и страха — в мире, который мое воображение населило людьми, так или иначе заинтересованными в исходе родов. Милостиво кивающий мне папа Евгений, уверенный в том, что на нем почиет благословение Божье, а молитвы попадают прямо Богу в уши. Разумеется, Людовик, шевелящий губами в беззвучной молитве. Что ему проку в Аквитании, если ее некому будет унаследовать? «Боже, пошли мне сына!» И Галеран с каменным лицом и враждебным взглядом, в ответ на который так и хочется родить девочку.

Ребенок появился на свет.

— Говорите же!

Агнесса и повитуха, едва не сталкиваясь лбами, пеленали младенца в тонкое полотно. Дышал он отлично. Мне не приходилось тревожиться за жизнь новорожденного.

— Говорите же.

Голос мой звучал совсем хрипло, в горле пересохло, словно я опять проскакала по пустыне после событий у горы Кадм.

Они подошли ближе, неся ребенка. Мне были видны только светлый пушок на головке да сжатый розовый кулачок. Мадам Мадлена выглядела сердитой, а в глазах Агнессы я уловила вспыхнувшие огоньки.

— Ну! Скажет мне кто-нибудь? Или прикажете понимать ваше молчание как свидетельство моей неудачи?

Они отогнули полотно, и мадам Мадлена резко протянула ребенка мне. Дитя захныкало, когда его обдал холодный воздух. Полностью сформированное, подвижное. Светловолосое, как я и предполагала. Я погладила пальцем нежную щечку, обвела чудесное крошечное ухо. В животе я ощущала ни с чем не сравнимое восхитительное чувство облегчения.

— Увы, не то, на что мы надеялись.

В эти слова мадам Мадлена ухитрилась вложить всю силу своего неодобрения.

— Девочка! — воскликнула Агнесса, подтверждая очевидное.

— Его величество будет разочарован, — добавила мадам Мадлена.

— Зато Ее величество не будет, — чуть слышно проговорила Агнесса, когда мадам Мадлена уже не могла нас слышать. — Я бы сказала, что это чудо.

Прижимая к себе ребенка, я заплакала, совершенно неожиданно для себя. От чувства облегчения. От радости. То был ключ, который отопрет двери моей темницы. Несмотря на все мольбы супруга, обращенные к Всевышнему. А папа Евгений остался в дураках. Я снова родила девочку. Пусть все тело страшно болело, настроение у меня поднялось. Наследственные земли, принесенные в приданое, остаются за мной, а у Людовика нет наследника, который сменит его на троне. На Людовика снова пала тень от черной тучи — его неспособности продолжить род Капетингов по мужской линии. Было яснее ясного: если он останется моим мужем, то никогда не сможет осуществить своего важнейшего желания.

А как он сам это прочувствовал! Людовик на коленях прополз весь путь до главного алтаря собора Нотр-Дам. Никакого ликования не было и в помине, не горели праздничные костры, не пировали счастливые подданные. И медалей в честь рождения наследника не отчеканят. Все приготовления к празднествам спешно отменили.

А девочка была очень красивая. Кормить ее я не стала. Ее отнесли в покои, отведенные Марии, где были кормилица, нянюшка, разные слуги. Назвали ее Алисой. Я же в конечном счете пришла к выводу, что свой долг перед Людовиком Капетингом выполнила. И поклялась, что больше детей рожать ему не стану.

— Что же теперь, госпожа? — спросила меня Агнесса.

Я не имела ни малейшего понятия. Когда я мечтала о свободе, камнем преткновения для меня всегда был Людовик, но это меня не обескураживало. Ловушка, в которую меня загнал было папа Евгений, не смогла меня удержать. Я из нее выскользнула. А дальше — вырвусь и из темницы.

Глава семнадцатая

Так, так. Похоже, сейчас будет интересно. Грохоча сапогами, на середину Тронного зала прошагали анжуйцы со свитой, и настроение у них было самое воинственное, пусть и не рассекали воздух сейчас ни копья, ни мечи. Не мириться пришли они сюда. Едва склонили голову на одно мгновение — ничуть не похоже на учтивый поклон. Да и откуда взяться учтивости, коль вот уже почти год, как вдоль всей границы Нормандии с Францией то и дело происходят их столкновения с отрядами Людовика?

— Ваше величество, — проговорил церемониймейстер, стараясь скрыть свое волнение, хотя растянутые в улыбке губы все равно нервно подергивались. — Граф Анжуйский.

— Да, Ваше величество, мы прибыли сюда, — вызывающе добавил граф Жоффруа, — по вашей просьбе.

По просьбе? Им было приказано явиться к сюзерену под угрозой возобновления военных действий. Однако Жоффруа Анжуйский даже не пытался притвориться любезным. До последнего момента не было ясно, прибудут ли анжуйцы вообще, а они явились теперь, когда до истечения ультиматума Людовика оставалось всего одиннадцать часов.

Оставался, конечно, и такой вопрос: а почему они вообще прибыли сюда?

Людовик, как и полагалось, восседал на троне рядом со мной — безвольный, с нездоровым посеревшим лицом, он крепко вцепился в подлокотники. Я отвернулась от него. Меня всегда удивляло, что всякий раз, стоит моему супругу столкнуться с серьезным сопротивлением, его валит с ног лихорадка. На этот раз он едва ли не бежал с поля боя, предоставив аббату Бернару постараться смягчить понесенный королем урон. Сейчас Людовик дернулся, как бабочка на булавке; наш гость презрительно скривил губы, и я, не удержавшись, последовала его примеру. Если бы даже на троне восседал не этот серый и раздраженный субъект, а король во всем блеске своих регалий, призванных устрашить и усмирить непокорных Плантагенетов, все равно ему не удалось бы изгладить то впечатление, которое произвела гордая уверенность анжуйцев. Как и то, которое произвело появление Жеральда Берлуа, назначенного Людовиком на пост сенешаля Пуату, — гордого человека, прекрасного полководца, ныне скованного по рукам и ногам, опутанного тяжкими цепями, проволокли по всему залу, от самого входа, два могучих анжуйских воина. Он походил на трофей, добытый после целого дня упорной травли, скорее всего, на вепря, которого вот-вот начнут свежевать.

Получив сильный тычок в спину, он со стоном рухнул на колени под тяжестью железных оков. Анжуйцы даже не повернулись взглянуть на него.

Вот как явился ко двору Жоффруа Анжуйский.

Как я реагировала на его появление? Я позволила своему взгляду лишь небрежно скользнуть по фигуре этого человека, некогда зажегшего такой пламень в моей крови. За те несколько лет, что мы не виделись, Жоффруа заметно постарел. Он был все так же красив, держался все так же прямо и изящно, с выправкой настоящего рыцаря — сомневаюсь, что в этом он хоть когда-нибудь изменится, — однако волосы цвета бронзы густо усыпала седина, да и на щеках залегли глубокие морщины. Я слегка кивнула ему, он ответил, но в глазах не промелькнул огонек прежней доверительной улыбки. Слава Богу, у него не было желания напоминать мне о нашем давнем романе. В его повадке не ощущалось ни обаяния, ни угрозы — только ледяной холод.

«Любопытно, что будет дальше», — подумала я, жадно наблюдая за происходящим. Ибо за внешней сдержанностью бурлил гнев. А вскоре я поняла, что и эта внешняя сдержанность может вот-вот дать трещину.