Возвращение колдуна - Хольбайн Вольфганг - Страница 115

Осмотревшись, я понял, что мне еще крупно повезло. Я не упал на щебень железнодорожной насыпи, а скатился с откоса и притормозил благодаря тому, что врезался в густой кустарник (что, скорее всего, спасло меня от множества переломов или кое-чего похуже). Кроме многочисленных ссадин и царапин на руках и лице, у меня, похоже, ничего более серьезного не было. В общем, мне посчастливилось избежать тяжелых повреждений, если учитывать, что я упал с поезда, который мчался на полной скорости.

Где-то далеко от меня, возможно на расстоянии мили или двух, раздался гудок паровоза, который напомнил мне об очень веской причине, заставившей меня спрыгнуть с крыши поезда. Раздвинув ветки, я некоторое время наблюдал за незнакомой местностью и только потом вышел из своего укрытия. Я с трудом поднялся по откосу, все еще неуверенно держась на ногах, и направился к мосту. До железнодорожных путей было недалеко, не больше двадцати, максимум тридцати ярдов, — расстояние, которое поезд на своей скорости прошел бы менее чем за секунду. От этой мысли я содрогнулся. Доли секунды… Если бы я отреагировал на самую малость позже…

Я внимательно осмотрел мокрую от дождя железнодорожную насыпь, увидел смятый куст, от которого по земле тянулся след из поломанных веток и примятой травы. На какой-то миг меня охватил непреодолимый страх. Мне вдруг показалось, что на насыпи что-то шевелится и вот-вот появится тип с железными зубами, чтобы снова накинуться на меня и попытаться убить. Но я отогнал эти мысли и тихо обозвал себя дураком. Единственное, что я мог найти здесь, — это его обезображенный труп.

Тем не менее я долго не мог решиться спуститься к железной дороге, чтобы поискать тело своего опасного попутчика. Одна только мысль о том, как может выглядеть его тело после удара о мост, вызывала у меня жуткий приступ тошноты. И все же, запретив себе думать об этом, я пробрался через кусты и пошел по следу, который остался на земле. Почва, казалось, была глубоко вспахана, как будто по ней прошлись плугом, небольшие кусты словно подрезали, а молодое деревце толщиной с мою руку было сломано. Все выглядело так, будто с неба упал небольшой метеорит. Везде валялись клочья одежды, куски металла, а также какие-то вещи — настолько смятые, что определить, чем все это было раньше, я не смог. Я нашел ботинок, который выглядел так, будто его распилили пилой. Затем я обнаружил целую кучу мелких, сильно покореженных кусков металла. На берегу небольшой, но довольно бурной речушки, которая тянулась вдоль железной дороги, след неожиданно оборвался.

Вот чего я не нашел, так это тела своего странного попутчика.

Я прошелся вдоль железнодорожной насыпи несколько раз, тщательно осматривая места, где остались следы этого жуткого человека. Сначала я спешил, а потом решил обследовать все более основательно. Но результат оставался неизменным: ярдов через тридцать след обрывался, теряясь в грязи на берегу реки, а там, где по моим расчетам должно было валяться изуродованное тело, ничего не было.

Ошеломленный, я стоял и смотрел на то место, где он должен был лежать. Единственным логическим объяснением неудачи моих поисков было то, что сила удара оказалась настолько мощной, что его отбросило к реке и унесло течением. Но что-то подсказывало мне, что на самом деле все это было не так и я правильно делаю, соблюдая осторожность.

Прямо под моими ногами что-то блеснуло. Не сходя с места, я нагнулся и протянул руку, чтобы поднять заинтересовавший меня предмет. Но я так и не дотянулся до него, потому что в этот момент мне вдруг показалось, будто мое сердце сжала чья-то стальная рука, а затем резко отпустила его. После этого я едва сдержал подступившую к горлу тошноту.

Это был глаз.

Он лежал в траве прямо передо мной, похожий на стеклянный шар, — блестящий, без века, ужасный и отвратительный. Казалось, что в момент смерти в нем застыло выражение упрека. Это был человеческийглаз. Или же, возможно, самая идеальная копия человеческого глаза, которую я когда-либо видел. Единственное, что вызвало сомнение, — это торчащие с обратной стороны глаза тонкие проволочки, которые напоминали разорванные кровеносные сосуды.

Несколько секунд я стоял не двигаясь, затем все-таки осмелился и, опустившись на колено, осторожно прикоснулся пальцами к блестящему глазу. Подняв его с земли, я удивился: он оказался тяжелее, чем я думал. Когда же я неосторожно задел тончайшие проводки, сверкнула крошечная голубая искорка. Изнутри устройства послышалось еле слышное жужжание, зрачок сдвинулся сначала влево, затем вправо и снова вернулся на свое место.

Признаться, я был не очень удивлен. После всего, что произошло со мной во время поездки, у меня могло быть одно-единственное объяснение.

Однако я не успокоился. Совсем наоборот.

— Мне очень жаль месье, но боюсь, что это не в моих силах. Я не могу помочь вам. — Лицо человека за окошком выражало сожаление. Сомнений в том, что это было сказано искренно, не возникало, поскольку перед кассиром лежала купюра в пятьдесят франков, которую Говард просунул в окошко так ловко, что никто из тех, кто стоял сзади, ничего не заметил. — У нас все распродано уже несколько недель назад, ведь это премьера.

— Но я вас очень прошу! — прошептал Говард, вытащил из кармана еще одну банкноту и положил ее рядом с первой. — Может, вам все-таки удастся мне помочь. Всего один билет.

— Я согласен даже на стоячее место! — добавил его спутник, грубоватый здоровяк. — Можно даже внизу: пение все равно не такое уж великое искусство.

Дружелюбное выражение на лице кассира сменилось холодной строгостью, но Говард, сдерживая улыбку, быстро сказал:

— Поверьте, мой друг на самом деле так не считает. Но нам будет очень неудобно, если мы не сможем посмотреть это представление вместе.

Кассир смерил этих двух очень разных мужчин недоверчивым взглядом, с сожалением и почти с болью посмотрел на банкноты, лежавшие перед ним, и резко пододвинул их к Говарду.

— Мне очень жаль, месье, — повторил он. — Честно говоря, если бы я мог вам помочь, я бы сделал это. Но все билеты давно распроданы.

Говард еще раз бросил на него почти умоляющий взгляд, затем пожал плечами и, спрятав деньги в карман, отошел от кассы. Рольф немного задержался, укоризненно посмотрев на человека в окошке.

— Не нравится мне это, — сказал он, подходя к Говарду. — Ты действительно хочешь пойти туда один? Вполне вероятно, что это ловушка.

Он кивнул головой в сторону огромных двустворчатых дверей, которые вели в помещение оперного театра.

— Ловушка? — с улыбкой переспросил Говард. — Не думаю. Для того чтобы устроить ловушку, есть тысяча более удобных мест, чем это. — Он посмотрел вокруг себя и добавил: — И тем более в Париже.

Говард снова улыбнулся, как будто хотел показать свою уверенность, но тут же поймал себя на том, что тайком разглядывает толпу нарядных людей, которые ломились в холл Парижской оперы. Он и в самом деле не думал, что ему здесь может угрожать опасность. Тамплиеры никогда не тяготели к громким преступлениям. Они не испугались бы, если бы это действительно было необходимо, но обычно старались действовать без лишнего шума. Для того чтобы убить или похитить человека, можно было найти место получше, чем оперный театр.

Несмотря на это, Говарду явно было не по себе. На свертке, который передал ему Гаспар, стояла печать парижского ордена тамплиеров, и никто, будь он даже в невменяемом состоянии, даже подумать не мог о том, чтобы подделать эту печать. Однако в коробочке, кроме билета на эту премьеру и небольшого позолоченного театрального бинокля из белой эмали, больше ничего не было. «Есть только одна возможность разгадать эту загадку», — подумал Говард.

— Пора, — сказал он. — Я пошел. Думаю, будет лучше, если ты подождешь меня где-нибудь тут, снаружи. — Он указал на кафе, огни которого горели на противоположной стороне театральной площади. — Почему бы тебе не посидеть там и не выпить бокал пива или даже парочку?