Завоевательница - Сантьяго Эсмеральда - Страница 22

БРАСОС ДЛЯ ПОЛЕВЫХ РАБОТ

Дни Аны были долгими и тяжелыми. Она отвечала за одежду рабов, их здоровье и питание, контролировала уборку и приготовление пищи в касоне, разбивала огороды и присматривала за животными, которых откармливали для стола. В ситуации, когда все брасос — «руки», как называл Северо работников, — были заняты на полях, ей приходилось собирать яйца в курятнике, выбирать чайот на обед или грейпфрут на десерт. Платье и постельное белье стирали в ближайшей речке, и вскоре на тонком полотне появились следы от камней, о которые его отбивали, и веток, на которых развешивали для просушки. Корзина для штопки и починки всегда была полна, и Ана часами просиживала с иголкой в руках, а укоры матери по поводу ее неровных стежков и кривых швов доносились непрерывным эхом из Севильи, преодолевая почти пять тысяч миль океанских просторов.

Через неделю после приезда на гасиенду Лос-Хемелос Ана написала родителям и призналась, что жизнь здесь оказалась суровее, чем она ожидала, но что она начала привыкать к трудностям: «Кровь Кубильясов и Ларрагойти течет по моим венам. На этой земле я чувствую дух наших предков и помню, что они глядели в лицо трудностям с отвагой и любопытством. Меня переполняет удовлетворение от проделанной работы. В конце каждого дня я ощущаю гордость от того, сколько успела сделать».

Рамон и Иносенте не слишком охотно брались за перо, поэтому она строчила бодрые отчеты еще и их родителям. Она сообщала донье Леоноре о прекрасном самочувствии близнецов и детально описывала плантацию, стараясь передать атмосферу их жизни, однако избегала подробностей, касавшихся неустроенного быта. Дона Эухенио, как прекрасно понимала Ана, больше интересовало, удалось ли получить то немыслимое количество бочек сахара, патоки и рома, которое сыновья наобещали ему перед отплытием из Испании. Она объяснила, что из-за нехватки рабочих рук обрабатывается только половина полей, поэтому первый урожай не оправдает надежд. Но на деньги из приданого, писала Ана, они купили пятерых сильных невольников, заплатив за каждого по три сотни песо. С их помощью можно будет расчистить и засадить еще два поля, и тогда, через двенадцать-восемнадцать месяцев, когда урожай созреет, площадь посадок возрастет от тридцати куэрдас до сорока.

Гораздо труднее было писать Элене, поскольку Ана многим хотела бы с ней поделиться, но не могла. За шесть месяцев брака исполнение супружеского долга превратилось в самую неприятную из ее обязанностей. Братья педантично соблюдали очередность своих посещений и совершенно не пытались как-то разнообразить интимную жизнь. Она не знала, как заговорить с ними об этом, а всякие попытки показать, что ей нравится, по-видимому, смущали их больше, чем ее. Сексуальные отношения своей унылой неотвратимостью стали напоминать ей починку белья.

Но она не могла рассказывать о своей тоске по любви и нежности. Ее томление походило на слабость, отголоски переживаний нелюбимой девочки, которая никогда не умела угодить родителям. И Ана с головой погружалась в работу и писала родителям, свекру со свекровью и Элене о том, что делала, а не о том, что чувствовала.

Корреспонденцию складывали в сумку у дверей, а Северо, Рамон или Иносенте забирал ее, когда отправлялся в Гуарес, ближайший городишко, до которого было ни много ни мало полдня пути верхом, либо на побережье к югу от плантации, если там бросало якорь торговое судно вроде того, что доставило их самих. Ана узнавала, дошло письмо или нет, только при получении ответа, спустя несколько недель.

Она набросала план особняка, который должен был стоять вдалеке от шума сахарного завода, пепла и дыма, извергаемых трубой варочного отделения. Получилась практически копия дома ее деда на ферме в Уэльве, только окна и двери Ана сделала больше, да еще пририсовала крытую галерею для защиты от солнца. Но она отказалась от этого плана, почувствовав ностальгию. Она понимала, что больше никогда не увидит ни Абуэло Кубильяса, ни того, как он попыхивает трубкой, ни его огородов, садов и виноградников. Дед благословил ее затею, и теперь ей предстояло устроить свой собственный очаг.

Ана убрала городскую одежду, фарфор, большую часть тонкого постельного и столового белья в сарай и заперла до переезда в новый дом. На стол теперь ставили глиняную посуду, обнаруженную на кухне. В дополнение к ней Хосе смастерил деревянные тарелки, приспособил для питья отполированные до блеска кокосовые скорлупки и сделал миски всевозможных размеров из высушенной бутылочной тыквы. Точно такими же тыквенными чашками и мисками, дитас, пользовались работники, и единственное отличие состояло лишь в том, что на хозяйской посуде Хосе вырезал причудливых птиц, зверей и бабочек.

В Испании, будучи единственным ребенком в семье, почти всегда предоставленная самой себе, Ана преодолевала одиночество и грусть, проводя время со слугами. Они радовались ее компании, охотно учили всему, что умели делать сами, и вселяли в девочку отвагу, подкрепляемую практическими навыками. Она не боялась запачкать руки. На плантации Лос-Хемелос Ана видела и более отталкивающие вещи, вроде вонючего курятника или расположенного поблизости от касоны свинарника, но она смотрела на это как на проблемы, которые нужно решать, а не как на досадные неприятности, которых следует избегать. В то же время Ана осознавала: работавшие рядом с ней мужчины и женщины были не слугами, чей труд оплачивался, а невольниками, собственностью и она не могла без нее обойтись, если хотела достичь цели и покорить первозданную дикость, как мечталось в свое время ее предкам.

Ана прочитала в записках дона Эрнана, что после прибытия конкистадоров на Пуэрто-Рико, всего за одно поколение, в течение первых десятилетий шестнадцатого века, большая часть тайно сбежала на другие острова или была истреблена. Чтобы обеспечить себя рабочей силой, колонисты стали привозить африканцев. Небольшое количество выживших и порабощенных тайно растворилось среди африканского и европейского населения.

Испания запрещала острову, как своей колонии, вести прямую торговлю с другими странами. Ежегодные субсидии, которые правительство ранее выплачивало тысячам военнослужащих и чиновников, частенько поступали с опозданием из-за плохой погоды, пиратов или коррупции. Лишенные законной возможности торговать, островитяне наладили потребительское хозяйство. Возникло несколько крупных скотоводческих хозяйств, производивших мясо и кожу, но в основной своей массе фермеры занимали небольшие участки земли, зачастую не имея на то законного права. Путешественники, составители комментариев и священники наблюдали и описывали условия жизни пуэрто-риканских бедняков, хибарос, и отмечали ужасающую бедность и хаотичное смешение рас.

Фельдмаршал Алехандро О’Рейли, монах Фрай Иньиго Ласиерра, натуралист Андре Пьер Ледрю и наемник Джордж Флинтер среди прочего обращали внимание также на исключительную плодородность островных земель, но считали местных крестьян, кампесинос, лентяями и сетовали, что хибарос постоянно кочуют с места на место, самовольно селятся на королевских землях, где рубят стволы пальм и строят хижины, крытые листьями и соломой. Европейские путешественники пришли к выводу: пуэрто-риканские хибарос довольствуются малым и выращивают ровно столько, сколько нужно на прокорм семьи, а все остальное время валяются в гамаках, пьют водку домашнего изготовления, играют в карты да еще разводят бойцовых петухов. А с чего бы, спрашивали наблюдатели, у кампесинос возникало желание работать как следует, если они могли выкопать из земли немного бататов, подобрать пару плодов манго и авокадо, собрать несколько яиц — и этого вполне хватало для удовлетворения их минимальных запросов? Потребительское хозяйство, предупреждали они короля, не может развиваться и приносить прибыль.

В конце восемнадцатого века наблюдатели и официальные представители испанской Короны рекомендовали властям увеличивать количество и площади сахарных плантаций и ввозить больше африканцев для обеспечения контролируемой альтернативы непокорным местным трудовым ресурсам. В соответствии с наложенным правительством ограничением рабы не должны были превышать двенадцати процентов от белого населения.