Завоевательница - Сантьяго Эсмеральда - Страница 43

Ана ничего не сказала про наследство Рамону, опасаясь, что если он узнает про деньги, то все растратит. Она написала отцу и попросила сохранить основную часть средств на счете в Севилье, которым она могла бы пользоваться по своему усмотрению. Естественно, эта просьба обнаружила бы разлад в семье дочери, но ей было наплевать. Дон Густаво подтвердил выполнение инструкций, и Ана не сомневалась: вмешиваться он не станет. Ана вычла из наследства сумму долга Луису Моралесу — три тысячи сто шестьдесят семь песо с учетом процентов — и вручила Рамону переводной вексель, чтобы он расплатился с соседом.

— Откуда ты взяла деньги?

— Отец одолжил, — солгала Ана.

— Ты за моей спиной попросила денег у дона Густаво? Он решит, что я не способен заботиться о тебе и сыне.

— Как раз это его и беспокоит. Тебя, кажется, больше тревожит его мнение, нежели мое.

— Да, меня заботит, как сохранить свое доброе имя, — сказал Рамон и сощурил глаза, словно ему было неприятно на нее смотреть. — А тебя я презираю.

Крик, вырвавшийся из ее груди, удивил ее не меньше мужа. Никогда ей в лицо не говорили такие гадости! Она находилась за тысячи километров от родного дома, где не было любви, но и ненависти тоже не было, нет, не было. Она почувствовала себя совершенно одинокой в этом мире.

Выражение лица Рамона изменилось. Отвращение сменилось раскаянием, а затем жалостью.

— Ана, прости.

Она подняла руку, останавливая мужа, будучи не в состоянии вымолвить ни слова. У нее так перехватило горло, будто его сдавили пальцы Рамона. «Вот к чему привели взаимные оскорбления!» — подумала Ана.

— Скажи что-нибудь. — Рамон шагнул к жене, словно намереваясь коснуться ее, но она отшатнулась.

— Ничто и никогда не сможет вычеркнуть эти слова из моего сердца, — отозвалась она. — Ты презираешь меня!

— Я не имел в виду…

— Нет, имел, Рамон. Нам больше нечего друг другу сказать.

— Чего еще ты хочешь от меня?

— Ничего, — ответила она. — Ерунда. Можешь бросить меня здесь, если желаешь. Ты уже бросил. Твои шлюхи…

— Они ничего для меня не значат.

— Пожалуйста, не оскорбляй ни меня, ни своих женщин, если уж на то пошло.

— Я не оставлю вас с сыном, — возразил он. — Да, я изменял тебе, но заботы, свалившиеся на нас… Мы искали приключений, а оказались в кошмаре. Нет, не надо напоминать, что мы знали о трудностях, которые встанут на нашем пути, однако… Мне не подходит такая жизнь. Я здесь только из-за тебя и Мигеля. Я обещал выждать пять лет. Я честный человек, Ана, но я дни считаю до десятого января пятидесятого года. Нет, я тебя не покину. Ты видишь, я намерен выполнить обещание, которое дал тебе и отцу. Но когда пять лет закончатся, мы уедем домой. И если мне придется тащить тебя силой, я сделаю это. А там — будь что будет.

— За тридцать лет работы на донью Бенинью и дона Фелипе, — сказала Флора Инес и Хосе, — я никогда не слышать столько крика, как от доньи Аны и дона Рамона.

— Моя бывшая хозяйка скорее умерла бы, — заметила Инес, — чем стала ругаться с мужем при посторонних людях.

— Мы для них не посторонние люди, — возразил Хосе. — Мы вообще не люди. Когда рядом есть другие белые, хозяева улыбаются и изображают любящую пару.

— Верно. Все белые прекрасно ладят друг с другом. Посмотри-ка на них. — Инес качнула головой в сторону хозяйского дома, где Рамон и Ана ужинали на веранде с Северо, словно сегодняшней ссоры вовсе и не было.

Рабы тоже ели на улице, однако не за резным столом. Они сидели на земле, на корточках, вдоль затененных стен бараков и на пороге или ступенях бохиос. Пока девочки постарше мыли посуду и убирали после ужина, взрослые пользовались моментом, чтобы передохнуть, любуясь игравшими детишками. Тео прислуживал за ужином в касоне, и у Флоры, до того как Ана позвонит в колокольчик, сообщая, что она готова к вечернему обмыванию, была пара часов.

Флоре нравились Инес, Хосе и двое их сыновей — Эфраин и Индио. Они родились на Пуэрто-Рико, однако родители Хосе были из племени йоруба, чем и объяснялся его талант к плотницкому ремеслу. Родители Инес тоже были рождены здесь, на острове, но она помнила свою бабушку со стороны мамы, игбо, и дедушку со стороны папы, из племени мандинка. Хосе и Инес продали еще детьми, и они никогда больше не видели родителей, братьев или сестер. Думая об этом, Флора радовалась, что у нее нет детей. Ее все еще преследовали страшные воспоминания о первенце, выброшенном за борт корабля, на котором их везли из Африки, и кровавом выкидыше — результате второй беременности, — случившемся, когда хозяйка столкнула ее с лестницы. Ей повезло, что в доме дона Фелипе ни он и никто из белых не посягал на нее. К тому же дон Фелипе не принуждал ее к браку с одним из своих рабов, потому что донья Бенинья запретила ему это.

— Посмотри, какая она маленькая, какие узкие у нее бедра, — говорила она своему мужу. — Она, скорее всего, умрет при родах, и где я найду тогда другую карлицу?

К тому моменту, когда Флора подслушала этот разговор, она уже давно решила для себя, что при такой жизни не стоит производить на свет новых людей.

В нескольких шагах от нее Мигель играл с Пепитой и Индио. Он был единственным белым ребенком на плантации, единственным здоровым и единственным одетым. Лет до четырех практически все малыши бегали нагишом, и огромные животы нависали над тоненькими ножками. Дети плохо питались и страдали от кишечных паразитов. Флора знала, что половина негритят, носившихся по двору сахарного завода, не доживут до подросткового возраста, поскольку не одолеют тропическую анемию, малярию, корь, туберкулез, столбняк и менингит. Каждая вторая девочка, достигшая полового созревания, погибнет во время родов или сразу после них, а каждый второй мальчик, сумевший превратиться в мужчину, умрет к сорока годам от непосильной работы, болезни или несчастного случая. Несколько человек будет изувечено, травмировано, а кто-то покончит жизнь самоубийством. И всегда существовала опасность, что любого из них, ребенка или взрослого, могут продать или отдать за долги.

— Если они вернутся в город, — сказала Флора, — нас продадут дону Луису.

— Ой, только не ему! — воскликнула Инес. — Младший сын тетушки Дамиты ходит в Сан-Бернабе по поручению дона Северо и говорит: нет несчастнее рабов, чем тамошние невольники.

— Артемио рассказывает, у хозяев Сан-Бернабе большой дом и они строят еще один. А работники живут в сарае. Мужчины, женщины и дети — все вместе, — добавил Хосе. — У нас здесь, по крайней мере, собственные бохиос.

— У этого человека два лица, — отозвалась Флора. — Он улыбаться, чтобы белые считали его другом, а сам обманывать. Обвел дона Рамона вот так. — Флора выразительно покрутила мизинцем. — Надеюсь, он не продать нас ему.

— Он не сможет, — успокоил ее Хосе. — Мы принадлежим дону Северо.

— Если продадут гасиенду, — сказала Инес, — Северо не должен нас разлучать.

— Не будет, — уверенно произнес Хосе. — Он обещал.

— Ты верить ему? — Флора тяжело вздохнула. — Белые скажут что угодно.

— Но он обычно покупает слуг семьями, — возразил Хосе. — Например, семью тетушки Дамиты. Или нас. Или Тео с Паулой…

— Он думает, если здесь наши родные, мы не сбежим.

— Я бы никогда не бросил тебя и своих сыновей.

— А если Эфраин или Индио хотят убегать? — предположила Флора.

— Ай, давай не будем об этом говорить, — огорчилась Инес. — Избави бог.

После убийства Иносенте невольники окончательно поверили в серьезность намерений Северо. Когда он вернулся с охоты на Алехо и Курро, распространяя запах смерти, с верными псами, не отходившими от него ни на шаг, рабам не понадобилось даже спрашивать — и так стало ясно, что беглецы убиты. Спустя несколько недель они узнали подробности. Рассказы о том, как бросались на повешенных злобные собаки Северо, как он перерезал шеи одним-единственным ударом мачете, как вся земля пропиталась кровью, ужаснули не только невольников, но и надсмотрщиков.

Мальчиков вроде Эфраина майордомы и хозяева использовали в качестве посыльных. Они же приносили новости из города и ближайших деревень, но им не слишком доверяли. Самым надежным источником информации для всех, кто трудился на гасиенде Лос-Хемелос, была тетушка Дамита.