Завоевательница - Сантьяго Эсмеральда - Страница 55

В последующие дни Ана словно жила чужой жизнью. Ей удалось выдержать ночное бдение у тела усопшего, молитвы и соболезнования. В повозках или верхом прибыли те же знакомые и соседи, что приезжали после смерти Иносенте. Это были «очаровательные люди», которые чрезвычайно нравились Рамону: дон такой-то и донья не-пойми-кто, одетые в европейское платье, вышедшее из моды много лет назад, и говорившие на диковинной смеси диалектов. Подавленные случившимся, они, однако, радовались возможности разнообразить свои будни, пусть даже поводом и стали похороны. Мужчины и женщины глазели на Ану с одинаковым бесстыдным интересом. Она чувствовала себя не столько горюющей вдовой, сколько музейным экспонатом. Фаустина приветствовала каждую гостью поцелуем в обе щеки, а гостя — рукопожатием, потом вела новоприбывших к навесу, где возле гроба сидели Ана, Эухенио, Леонора и Элена.

Падре Хавьер пытался уговорить вдову похоронить мужа на католическом кладбище, но Ана уже приняла решение, в первые же часы после смерти Рамона, и категорически запретила это делать.

— Гасиенда значила для Рамона намного больше, чем город, куда он только изредка наезжал, — сказала она, вытирая слезы. — Я предпочла бы похоронить его здесь, если вы освятите землю, ибо, когда придет мое время, я тоже хочу лежать рядом с домом.

Северо подобрал для могилы местечко на возвышении и велел работникам возвести вокруг каменную ограду. Даже Эухенио с Леонорой согласились, что этот затененный кроной хлопкового дерева уголок выглядел мирным и тихим. Рамон упокоился на самой вершине холма, у подножия которого распростерся безбрежный ковер колыхавшегося на ветру тростника. После похорон навес под руководством Северо переделали в столовую, где сервировали обед для всех присутствовавших на церемонии соседей перед их разъездом по домам. Новены тоже служили под навесом, однако количество визитеров уменьшалось с каждым из девяти положенных дней, и к концу только члены семьи, невольники и несколько кампесинос вторили молитвам, которые по очереди читали Ана, Леонора и Элена.

Ана пыталась оказать чете Аргосо радушный прием, хотя муж объявил о приезде родителей, только когда они были уже на полпути к Лос-Хемелосу. Она предпочла бы разместить их на ферме и не ютиться всем вместе в тесноте касоны, однако Рамон считал, что ферма находится слишком далеко от дому.

Леонора привезла из Сан-Бернабе рабыню, заимствованную на время, как она сказала, у Фаустины. Кириака спала в гамаке в комнате Мигеля, теперь спальне Элены, и обслуживала обеих женщин с безупречным вниманием и удивительным рвением. Утром и днем они вместе с Эленой сопровождали Леонору к могиле Рамона, где неутешная мать читала молитвы. Свекровь кидала на Ану злобные взгляды, когда та отказывалась идти с ними.

Флора ревновала к Кириаке:

— Она раздает приказы нам с Инес, как хозяйка.

Дамита тоже говорила, что изысканные манеры Кириаки и ее командный тон провоцируют сплетни и жалобы невольников. Ана столько сил потратила, чтобы наладить хозяйство, а тут всего за несколько дней все оказалось нарушено из-за соперничества слуг.

Вопреки трауру, Ана не оставила своих хлопот и всякий раз, проходя мимо свекрови, встречала осуждающий взгляд, потому что ей следовало вместе с Леонорой и Эленой сидеть в углу, молиться и читать Библию. Эухенио с Северо пропадали в полях с рассвета до заката. Жена не заставляла его целый день торчать в доме и читать молитвы. Даже в горе он мог работать, а Ана нет, поскольку она была женщиной, и ей дозволялось выражать скорбь единственным способом — полным отречением от жизни. Но невестка проводила большую часть времени в своих садах и огородах, размышляя о будущем.

Однажды днем Леонора и Элена, взяв Мигеля, отправились к реке на пикник. Ана разбиралась с бухгалтерией, когда на лестнице, ведущей со двора в дом, послышались шаги Эухенио.

— А! Вот ты где. Не пошла на пикник?

— Нет, дон Эухенио. Конец месяца, нужно проверить счета и подготовить зарплату надсмотрщикам и наемным работникам.

— Может, я помогу?

— Я почти закончила, но если вы хотите посмотреть, что я сделала…

Эухенио сел рядом с невесткой, и она разъяснила ему каждый пункт, каждую статью расхода, рассказала обо всех покупках и продажах за почти пятилетний срок. Свекор откинулся на спинку стула, словно от синих, зеленых и красных строчек, испещрявших страницы, у него голова пошла кругом. Он плохо разбирался в кредитах и дебетах, но за то время, что он прожил на плантации, понял, что ею управляют гораздо лучше, чем он предполагал.

— Все выглядит очень хорошо, — заметил он, кивая.

— Еще пара урожайных лет, — Ана закрыла книги и сложила их стопкой, — и Лос-Хемелос станет экономически самостоятельным предприятием. А в течение следующих двух-пяти лет мы начнем получать прибыль.

— Какая трагедия, что ни один из моих мальчиков не дожил до этого!

— Да. — Ана склонила голову, но краем глаза увидела, как он оглядывается, будто составляя опись дома и всего имущества. — Вот почему, — мягко добавили она, — я хотела бы продолжить работу, дон Эухенио. Ради их памяти.

— Ана, ты, естественно, понимаешь, что это невозможно. Ты здесь, одна? Нет, моя дорогая, я ценю твои чувства, однако… Нет, я никак не могу позволить тебе такое.

Гнев закипел у нее в груди. Он, глава семьи, был обязан, фактически принужден, в силу традиций, принимать за нее решение. Ана попыталась успокоиться, напомнив себе, что Эухенио относится к ней лучше, нежели Леонора.

— Это, конечно же, ваша плантация, и вы вольны поступать по своему усмотрению. Но Рамон и Иносенте хотели передать Лос-Хемелос в наследство Мигелю. Он родился здесь. И ничего в жизни больше не видел.

— Ему четыре года, Ана. Что он может знать о наследстве и своем будущем?

— Пока ничего, но однажды он спросит, за что боролись его отец и дядя и ради чего погибли.

— И ты заставишь его поверить в то, что они боролись и погибли за кусок земли с трухлявыми строениями? За дюжину свиней и цыплят, десяток мулов и пару старых кобыл?

— Вы только это здесь и увидели?

Эухенио шагнул к окну. Он стоял спиной к Ане так долго, что она подумала, их разговор закончен.

— Луис Моралес сделал мне щедрое предложение, которое я склонен принять.

— Сколько бы он ни дал, этого недостаточно. Мы с вашими сыновьями пожертвовали ради плантации всем, и сейчас наступил момент, когда гасиенда вот-вот станет прибыльным предприятием.

— Взглянув на бухгалтерские книги и взвесив предложение Луиса, я считаю, продажа плантации окажется весьма выгодным делом.

Ана покачала головой, вспомнив, как толстый дон Луис топал по двору сахарного завода, словно уже заполучил Лос-Хемелос.

— Ты не должна волноваться, дорогая. О вас с Мигелем позаботятся. Обещаю, вы ни в чем не будете нуждаться.

— Но я хочу, дон Эухенио, остаться здесь и закончить то, что мы начали с Рамоном и Иносенте. Я в долгу перед ними и перед Мигелем!

Эухенио снова подошел к окну, очевидно раздосадованный:

— Ана, задумайся на мгновение. Как ты предполагаешь в одиночку растить сына в такой глуши, вдали от цивилизации и родных? В какую школу он пойдет? В каком обществе станет вращаться? Если малыш поранится, доктору придется добираться до него несколько часов, как к Рамону? А вдруг случится еще один мятеж? Ты не боишься?

Она подумала секунду, перед тем как ответить:

— Да, конечно, иногда… вначале, после убийства Иносенте, и в прошлом году, во время восстания, я боялась, но понимала, что если не одолею страх, то не смогу жить в ладу с самой собой.

Эухенио усмехнулся:

— Ты говоришь, как солдат.

Ана тоже улыбнулась.

— Однако, Ана, здесь требуется мужчина, чтобы управляться с работниками, не важно, невольниками или свободными людьми; мужчина, чтобы договариваться с торговцами и покупателями. Мужчина, Ана, а не молодая женщина с ребенком.

— Северо Фуэнтес все это время прекрасно справлялся с обязанностями. Он и дальше, я не сомневаюсь…