Завоевательница - Сантьяго Эсмеральда - Страница 58

— Она не станет делать этого.

— Попытается. До сих пор я была не очень хорошей матерью. Ты заметила это, и она тоже. Я неплохой человек, Элена, однако донья Леонора ненавидит меня. Мигель должен знать, что кто-то меня любит.

— Ана, ты разрываешь мне сердце…

— И себе тоже. — Она отступила на пару шагов и взглянула на Элену, словно собиралась рисовать ее портрет. — Такой я тебя и запомню, любовь моя, — в моем саду, в окружении цветов.

— Мы еще увидимся, Ана, пожалуйста, обещай.

— Конечно, а пока пиши как можно чаще. И рассказывай, как растет Мигель. В один прекрасный день гасиенда Лос-Хемелос перейдет к нему. Не дай ему забыть об этом и обо мне.

Перед рассветом во дворе сахарного завода загружали старую рассохшуюся карету. Инес вынесла полусонного Мигеля и устроила его среди подушек и одеял, которые положила на сиденье.

— Прощай, малыш. — Она поцеловала ребенка в лобик. — Да благословит тебя Господь!

Эухенио и Северо натягивали и закрепляли веревки, придерживающие багаж на крыше, а Леонора с Эленой пересчитывали тюки и свертки и следили, чтобы их саквояжи не оказались под брезентом. Когда все было готово, Леонора поцеловала воздух возле щек невестки и забралась в карету, словно не могла дождаться отъезда. Элена прижала Ану к себе:

— Я буду писать, и не спеши с ответом. Теперь я знаю, сколько у тебя дел.

Эухенио тоже обнял ее, потом отступил, держа невестку за плечи.

— Сообщи, если что-нибудь понадобится, — сказал он, — или если мы как-то сможем помочь тебе. Обещаешь?

— Да, дон Эухенио, спасибо, — кивнула Ана.

Кортеж с Северо во главе выехал со двора.

Ана махала вслед, пока карета не скрылась из виду, а затем вернулась в дом. Она задула свечи и открыла ставни, впуская в комнаты рассвет. Со двора еще доносились скрип колес, фырканье лошадей и мулов, увозивших прочь семейство Аргосо и их имущество.

Распахнув дверь на черную лестницу, Ана споткнулась о сверток, лежавший на верхней ступеньке. В мягком утреннем свете она разглядела стопку белья для стирки, завернутую в грязную тряпицу. Она подняла ее за узел и чуть не выронила, когда внутри что-то зашевелилось.

— Не может быть! — пробормотала Ана, однако подозрения ее оправдались, стоило развязать сверток. Внутри оказался туго спеленатый младенец. — Флора! — позвала она, и горничная тут же прибежала из кухни. — Посмотри! Кто-то оставил это на лестнице.

— Какой уродливый ребенок!

— Найди чистых салфеток, эти все загажены. И принеси теплой воды.

Ана опустилась на колени прямо на пороге, распеленала младенца и увидела девочку с узким сморщенным личиком и кривыми ножками, слишком короткими по сравнению со скрюченным тельцем. Над левым плечом ребенка она разглядела горбик. Царапины на верхней части спины, шее и щеках малышки свидетельствовали о том, что роженице пришлось изрядно помучиться, освобождая ребенка от пуповины, туго обмотавшей коротенькую шейку.

— Она чудом выжила, — заявила Флора, рассмотрев подкидыша. — Умирать до последнего колокола, — предсказала она, качая головой. — Наверное, так и лучше, сеньора. — И служанка потерла крошечный горбик на удачу.

— Кто ее мать? — спросила Ана, игнорируя замечание Флоры.

Она обмыла младенца и поменяла грязные тряпки на чистые пеленки.

— Не знаю. Нет, сеньора, не видеть женщин в положении.

— У нас здесь несколько беременных, Флора. Нена ждет ребенка и невестка Дамиты.

— Никому не пришел срок, — ответила Флора. — Я это хочу сказать.

Только раз малышка вскрикнула, пока ее пеленали, подтвердив, что еще жива, все остальное же время вела себя тихо и до странности спокойно.

— Бедняжка, — сказала Ана, гладя девочку по голове. — Какие у тебя чудные волосики! Ой, смотри, ей нравится! — Ана, улыбаясь во весь рот, обернулась к горничной, которая не сводила глаз с хозяйки.

— Дон Северо рассердится, сеньора, — заметила Флора.

Ана взяла ребенка на руки:

— Пойди найди Инес, у нее еще есть молоко. Бедняжка, наверное, ничего не ела с…

— Не мое дело, я знаю, сеньора, но, может, подождать дона Северо?

— Флора, я велела тебе привести Инес! — Ана выпрямилась во весь рост, оказавшись на полголовы выше горничной. — И сожги эти тряпки.

Флора подобрала грязные лоскуты и отправилась на поиски Инес, не переставая бурчать себе под нос.

Кожа малышки была не черная и не белая, а просто смуглая — результат смешения рас. Ана подумала, что девочка родилась в одной из бедных семей, с трудом сводившей концы с концами, где-нибудь на окраине плантации. В Испании Ана слышала о женщинах, которые не могли заботиться о собственных детях и оставляли их на папертях церквей или на порогах домов обеспеченных пар, способных дать малышам лучшее воспитание, чем нищие родители. Сор Магдалену, монахиню монастыря Буэнас-Мадрес, подбросили в младенчестве в часовню, и сестры взяли ее к себе. Подкидыши практически всегда оказывались девочками.

Ана решила, что Флора права: такая крошечная и уродливая малышка проживет, скорее всего, только несколько часов. Она нашла свою бутылку со святой водой и брызнула несколько капель на новорожденную. Осеняя крестом ее лобик, Ана мысленно перебрала и отвергла привычные имена святых и непорочных девственниц.

— Тебя оставили у моей двери в тот день, когда я продала своего сына. Мне придется отвечать за это и еще за многое другое, малышка. Пока жива, ты будешь напоминать мне, даже если я захочу все забыть, о том, что случилось. Поэтому ты будешь моей совестью, и я назову тебя Консиенсия[6], — прошептала Ана. — Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Она погладила личико малышки со слишком близко посаженными глазками. Лицо девочки смешно сморщилось, и Ана приняла ее гримаску за улыбку.

Дамита не имела ни малейшего понятия о том, кто мог подкинуть ребенка на порог Аны.

— Я помогаю почти всем роженицам в округе, — сказала она. — Этот ребенок не мой. — Она распеленала девочку и внимательно ее осмотрела. — Пуповина перегрызена зубами, — пришла повитуха к выводу. — Перевязана туго. Мать раньше рожала.

Дамита перевернула младенца, прощупала крошечные косточки позвоночника, поцеловала свой указательный палец и осторожно ткнула в маленький горбик. Потом согнула и разогнула конечности новорожденной, не обнаружив никаких повреждений суставов. Затем потянула за ножку, и девочка выпустила струйку мочи в руку акушерки.

— Все в порядке, — засмеялась Дамита, положила малышку и протерла себе лицо и шею детской мочой. — Девочка родилась безлунной ночью, — объяснила она, — а моча таких младенцев приносит удачу.

Вскоре перед хижиной Инес собрался народ, поскольку все хотели потрогать на счастье горб новорожденной. Испугавшись, что подобная суета потревожит малышку, Ана велела вернуть ее в касону. Консиенсия, которая проспала практически весь день, открыла глаза, черные и блестящие, словно оникс. Девочка пристально смотрела на Ану, будто без слов пыталась сообщить ей нечто важное, точно так же Рамон и Иносенте посылали друг другу безмолвные сообщения.

— Ты должна жить! — произнесла Ана со страстью. — Я тебе помогу. — Она погладила лобик девочки. — Ты будешь моей совестью, а кроме того, моим амулетом.

Тем же вечером, по дороге из Гуареса, собаки Северо ринулись в лес. Там, прислонившись к стволу, замерла Марта, словно присевшая отдохнуть. Ее рот, нос, глаза и уши облепили мухи. Юбка и фартук затвердели от засохшей крови. Не было сомнений: она умерла от потери крови после рождения ребенка. Новорожденный по закону принадлежал Луису, как и Марта, однако Северо не обнаружил никаких следов младенца.

Утром Северо взбежал по лестнице касоны, перепрыгивая через ступеньку, будто спешил поделиться важной новостью:

— Мне сказали, сеньора, вам подбросили ребенка.

— Да, девочку. — Ана кивнула на корзину, где спала Консиенсия, завернутая в старые пеленки Мигеля.

Северо заглянул внутрь. Луис, заметив увечья, несомненно, велел бы акушерке удушить ребенка, и Марта безлунной ночью пробралась сквозь тростниковые заросли ради спасения своего дитяти. Ана и не подозревала, что мать малышки — Марта, а отец — Рамон, и на ферме продолжавший посещать бывшую кухарку с разрешения Луиса. Хотя с виду Рамон был скорее тщедушен, ему хватило сил оплодотворить нескольких женщин незадолго до своей смерти и оставить сиротами по меньшей мере восьмерых детишек-мулатов, ставших сестрами и братьями малышам, которых зачал Иносенте.