Ханская дочь. Любовь в неволе - Лоренс Ине - Страница 11

Ваня приметил, как оценивающе приглядывается Бахадур к женщинам, и направил лошадь в его сторону.

— Вот это штучки, не правда ли, сынок! Тут у каждого сердце заноет — да и кое-что еще…

Лицо Сирин мгновенно превратилось в невыразительную маску — она всегда принимала подобный вид, когда приходилось общаться со своими тюремщиками.

— Я не знаю, о чем ты! — сказала она холодно и решила в будущем сдерживать любопытство и поменьше глазеть по сторонам.

Ваня пожал плечами и снова вернулся к Сергею.

— Высокомерный малый этот Бахадур, холера его возьми! Скажешь ему слово, а он на тебя глянет как на червяка какого. Нет, другие мне больше по душе, с ними хоть перемолвиться можно.

Тарлов украдкой оглянулся на Бахадура. Малый действительно вел себя так, будто был царевичем, не диким степняком. Не раз пытался он завязать с сыном Монгур-хана беседу, но тот чаще всего просто смотрел мимо офицера, поглаживая эфес сабли. Тарлову казалось, что Бахадур куда охотнее распорол бы ему живот, и прикидывал — не стоит ли раздразнить парня, с тем чтобы тот потерял терпение и начал говорить начистоту. Его так и подмывало проучить татарина, но он говорил себе, что связываться с мальчишкой — ниже его достоинства, к тому же Бахадур был особенно ценным заложником, за которого Сергей отвечал головой.

— Оставь парня в покое, Ваня. Какое нам дело, что он думает? В Москве его научат хорошим манерам!

— Да не в том дело, что ему обходительности не хватает. Он благодарит, когда ему еду даешь, и маленького Остапа вон под крыло взял — тот бы иначе нас извел своим нытьем, да и вежливый он со всеми.

— Ну да, и с нами тоже, хотел ты сказать, — усмехнулся капитан.

— Можно сказать и так, Сергей Васильевич. Вы ведь отца его в плен взяли, да и самого мальчишку из дому увезли, неужели ждать, что он нам спасибо скажет?

Ваниного сочувствия к участи Бахадура Тарлов не разделял. На его взгляд, это было просто глупостью со стороны татарина — так открыто проявлять свою ненависть. В конце концов, других заложников тоже вырвали из их домов, но те выказывали должное уважение и старались облегчить свою участь насколько возможно.

Он смотрел на дорогу, уходившую вдаль, но лицо татарского князя снова и снова вставало у него перед глазами. Сергей испытывал непреодолимое желание поставить татарина на место, чтобы заглушить в себе эту тягу, он яростно выругался и решил с этого дня следить за Бахадуром.

Едва отряд остановился на ночлег, Сирин отделилась от остальных и пошла к ручью — умыть лицо и руки. Вид журчащей воды напомнил ей, что со дня на день придут месячные кровотечения. Она стала размышлять, как скрыть это от глаз остальных. Больше всего ее пугал острый взгляд Тарлова, да и Ильгур не должен ничего заподозрить. Да поможет ей в этом Аллах! Сирин огляделась и заметила неподалеку, в подлеске, заросли сухого мха, это было как нельзя кстати! Насобирав достаточно, чтобы хватило на ближайшие дни, она спрятала его под рубаху и направилась обратно к постоялому двору. Тут ее заметил Ваня.

— Вон ты где, малый! А я уж думал, ты до дому подался!

Сирин насмешливо изогнула бровь.

— Пешком? Без коня?

— Ах да, я и забыл. Для татарина конь ближе жены! — И Ваня громко расхохотался.

В словах его была правда, быстроногий конь в пути мог спасти воину жизнь, тогда как жена ему только мешала. Но Сирин ничего не ответила.

Постоялый двор представлял собой огромное унылое деревянное сооружение. Внизу помещались кухня, общая зала для путников, каморки слуг и конюшня, комнаты отдыха для проезжих находились на втором этаже.

В зале уже был накрыт стол, но Сирин посмотрела на него с неприкрытым отвращением. Столешница была уставлена деревянными тарелками с наваленными кусками жареного мяса, которое буквально исходило жиром. Еще не приметив зажаренной целиком свиной головы, лежавшей на одной из тарелок, Сирин уже поняла, что это за мясо, — за время пути она научилась различать запахи. В гневе она обернулась к хозяину, который семенил мимо, крепко обняв полупустую водочную бутыль, и схватила его за грудки:

— Разве у тебя ничего больше нет, кроме этой гадости?

— Как ты назвал мое угощение? Гадостью? Да лучшего свиного жаркого ты не найдешь до самой Москвы… — Старик сверкнул глазами на нахального татарина, но, увидев саблю, поспешил прочь.

Едва войдя в помещение, Ваня сразу заметил взгляд Бахадура, полный злости и презрения, и быстро встал между татарином и тарелками с мясом, ему показалось, что Бахадур готов смахнуть их на пол:

— Успокойся, сынок. Хозяин ничего плохого не хотел, у него наверняка найдется для тебя чем перекусить.

— Я не твой сын, — рассерженно выдохнула Сирин.

— Благодарение Богу, что не мой! — Ваня со вздохом перекрестился и вышел вслед за хозяином, чтобы принести «чертову татарскому невеже», как он окрестил Бахадура, рыбы или козлятины на ужин. Хорошо хоть другие заложники не такие привереды, подумал он. Им вахмистр объяснил, что зачастую в России, кроме свинины, другого мяса нет. А их пророк наверняка не захочет, чтобы все они умерли с голоду. Некоторым пленникам жаркое показалось настолько приятным на вкус, что теперь они с недоумением спрашивали Ваню, за что пророк запретил им такое лакомство. «Ваш пророк никогда не пробовал настоящей русской поджарки», — отвечал Ваня, а вокруг непременно раздавался хохот. Но Бахадур был непреклонен, он брезговал водкой, которая сама по себе была напитком нечистым, и держался подальше от всего, что хоть немного отдавало свининой.

С большим трудом Ваня вытребовал у хозяина кусок копченой рыбы и молча бросил его Бахадуру, затем уселся рядом с капитаном и глубоко вздохнул:

— Хорошо бы, Сергей Васильевич, поскорее Москва, иначе я этого чистенького татарчонка просто придушу.

Тарлов улыбнулся ему и подмигнул:

— Оставь это, Ваня. Ты сам сказал, что тому, кто тронет этого парня, я выпущу кишки.

— Да, никогда я не умел вовремя рот захлопнуть, — жалостливо протянул старый вахмистр. Впрочем, злость его продержалась ровно до той поры, пока он не выпил здоровую чарку водки и не закусил сочным куском свинины. Драгуны и большая часть заложников последовали его примеру, поэтому, когда пришло время отходить ко сну, трезвых не было.

Никто, исключая Сирин, не дал себе труда подняться наверх, а потому общая зала представляла собой зрелище дикое и странное. Повсюду валялись спящие люди — караульные, заложники и немногочисленные проезжие, поначалу державшиеся в стороне, — из-под столов доносились храп и бормотание.

Когда Сирин вышла из залы, ей пришло в голову, что сейчас никто не помешает ей оседлать коня и вернуться в орду. Но эту идею она отбросила — побег мог разозлить русских, тогда они ополчатся на ее народ и наверняка накажут его, а Монгур в ней разочаруется. Видимо, придется принять свою судьбу и попытаться перед грядущей, неотвратимо жестокой смертью сделать большое дело. С едва слышным вздохом Сирин поднялась по лестнице, приказала служанке принести в комнату ведро с водой и миску. Совсем недавно она умывалась в ручье, но теперь наконец осталась одна и решила использовать эту редкую возможность и вымыться с головы до ног. Так привыкли купаться женщины ее племени — на берегу озера или речушки — в душные, тяжелые летние ночи. Получив требуемое, Сирин сунула девчонке в руку копейку и шикнула, чтобы та убиралась. Служанка надулась, но подчинилась, и весь остаток ночи увивалась вокруг Тарлова. Тот внезапно проснулся, поднялся и потребовал еще бутылку водки, но, к великому сожалению девчонки, военный не обратил никакого внимания на ее смазливое личико и повалился обратно. Во сне он время от времени сжимал кулаки, точно желая придушить кого-то, — ему снился юный татарин, который крепко засел в его мыслях.

9

До сей поры Сирин знала только степь, ровную и бескрайнюю, поэтому вид Уральских гор поразил ее. Путь сразу стал заметно сложнее, отряд ехал по извилистым узким дорогам, часто рядом с дорогой открывалась глубокая пропасть или же, наоборот, сверху нависала отвесная скалистая стена. Тогда Сирин прикрывала глаза, чувствуя, как открывающееся ущелье затягивает ее вниз, и благодарила Аллаха, что конь ее был увереннее на ходу, чем лошади большинства других заложников. Постоялые дворы, где они ночевали, постепенно становились все более убогими и грязными. Отдельные комнаты полагались только богатым гостям или офицерам. Сирин ютилась вместе с остальными заложниками в общей зале или на лежанке у печи. Уборная зачастую представляла собой несколько бревен на краю ущелья и канат, за который надо было держаться, если не хочешь упасть в пропасть. В эти дни Ваня зорко следил, чтобы никто не напивался, помня множество рассказов о том, как путники, злоупотребившие водочкой, выходили «до ветра» и оканчивали свою жизнь на дне ущелья.