Ханская дочь. Любовь в неволе - Лоренс Ине - Страница 14

Война со шведами, которая в последние месяцы стала для Сергея настолько далекой, будто шла на другом краю земли, интересовала и местных жителей. Большинство из проезжающих были купцами, которые, как и Юрий Гаврилович, торопились на ярмарку в Нижний Новгород. Некоторые везли туда товар, другие — деньги, третьи рассчитывали, что партнеры предоставят им кредит до тех пор, пока война со шведами не закончится и в городе не пройдет следующая ярмарка.

То, что услышал Сергей, подтверждало его худшие опасения: по словам некоторых купцов, шведы уже несколько месяцев назад перешли границы России. Один из них клялся, что они скоро подойдут к Смоленску или, по крайней мере, к Могилеву или Минску.

— Я говорю вам, царю недолго осталось сидеть на троне! — кричал пожилой мужчина с длинной окладистой седой бородой, закрывавшей грудь, кричал так решительно, будто сам лично угрожал Петру Алексеевичу смертью.

— Замолчи! Там сидит царский офицер. Хочешь, чтобы тебя арестовали? — увещевал его один из собутыльников.

Время от времени они опасливо поглядывали на Сергея, и тогда разговор их становился тише, но у капитана был хороший слух, и ему удалось услышать еще кое-что, что ему совсем не понравилось. Сирин прислушивалась так же внимательно, да и по лицу Ильгура было видно, что он не упускал ни слова. Драгуны рассказали сыну эмира, что многие знатные русские роды пошли от татарских корней. Основатели их находились на службе у князей и царей, и теперь он прикидывал, не сможет ли он стать таковым. Его отец выдал Ильгура русским взамен своего старшего сына и наследника. В мечтах он уже возвращался на родину во главе отряда казаков, а отец и братья покорно склоняли перед ним головы, но известия, которые он слышал, сбивали его с мыслей о карьере при царском дворе.

Сирин же поняла только, что русский царь попал в беду. Ей приходилось сдерживаться, чтобы не закричать от радости. Даже если люди вокруг нее говорили лишь половину правды, русским несдобровать. Она не знала, кто такие эти шведы, но приветствовала бы их с радостью — враг ее врага был ей если не другом, то уж, во всяком случае, союзником. Довольная услышанным, она повернулась к Тарлову:

— Я вижу, вы напрасно шли так далеко на запад, офицер. Если шведы побьют русских, нам придется вернуться на мою родину.

— Сначала я заткну твою паршивую глотку! — Вне себя от ярости, Сергей схватил Бахадура за плечи и тряс его, так что голова болталась туда-сюда на тонкой шее. — Послушай, ты, маленькая татарская сволочь! Матушка Россия выстояла против половцев, волжских булгар, монголов, поляков… Выстоит она и против шведов и поднимется в новом блеске!

Впервые Сирин ощутила настоящий страх. На лице русского офицера появилось жесткое и решительное выражение, а голубые глаза, казалось, прожгут ее насквозь. Она была в таком ужасе, что позабыла и о кинжале, и о сабле. Даже не думая защищаться, Сирин, обмякнув, как придушенный зверек, болталась в его руках.

Заметив, что татарин в самом деле перепугался, Тарлов довольно улыбнулся, но уже через несколько мгновений сожалел о своей несдержанности. Сейчас Бахадур был всего лишь мальчишкой, которого легко запугать, а через пару лет он всадит Тарлову кинжал в живот. Плечи офицера поникли, и он оттолкнул Бахадура прочь.

— Не зли меня больше, татарин, это может плохо кончиться! — сказал он угрожающе, отвернулся и громко потребовал водки.

Но выпивка не помогла. Ночью Сергею снились шведские солдаты в серо-голубой форме, сомкнутой цепью идущие в атаку прямо на него. Он пытался сражаться, но руки ослабели от страха. А передняя линия врагов уже опустила мушкеты и прицелилась. Сразу же он увидел себя бегущим, как тогда, под Нарвой, но на этот раз удача была к нему не столь благосклонна. Когда он достиг реки, мост был уже разрушен, а лодку, на которой он и его товарищи переправились в тот раз, унесло. Он в ужасе проснулся в тот самый миг, когда юный швед с лицом Бахадура занес над ним пику.

Сергей почувствовал руку на плече и напрягся, готовый вскочить, но, узнав голос Вани, понял, что сражение ему приснилось.

— Успокойтесь, Сергей Васильевич. Все хорошо.

— Что-то произошло? — спросил Сергей непонимающе.

Ваня зажег масляную лампу, висевшую у двери.

— Вы сегодня вечером чересчур много выпили, капитан. Перебрали, стало быть, и я помог вам добраться до комнаты. Так вы упали и заснули, ровно ребенок, а потом вдруг начали стонать и кричать, точно вас черти душат. Ну я-то не хотел, чтобы они забрали вашу душу, вот и начал будить. Теперь лучше?

— Дурной сон приснился. — Тарлов старался говорить как можно более равнодушно.

Ваня понимающе кивнул:

— Снова шведы?

— Откуда ты знаешь? — удивился Сергей.

Невеселая улыбка появилась на лице вахмистра:

— Да ну, Сергей Васильевич! Они же вам все время снятся, вы и не помните порой. Сколько уж раз мы вместе ночевали — вы во сне только об одном и говорите.

Слова его стали для Тарлова неожиданностью, он и не подозревал, что позорное бегство под Нарвой так больно отзывается в нем до сих пор — все же больше семи лет прошло. Сергей недоверчиво покачал головой, но тут же лицо его перекосилось от боли — казалось, его ударили по голове молотом. Он вцепился пальцами в виски и не удержал стона:

— Боже мой! Хозяина, мерзавца, стоило бы высечь. Здешняя водка — самое гнусное пойло, какое мне доводилось пить!

— Ну, Сергей Васильевич, неправда ваша. Водка-то была хороша, да вот выпили вы многовато. Даже мне, выпей я столько, тяжеленько было бы остаться на ногах. — В Ванином голосе проскользнула нотка восхищения. До сих пор ему не встречался еще человек, способный его перепить.

Тарлов, не слушая его, продолжал сжимать руками голову, точно она вот-вот готова была расколоться на куски.

— А с Бахадура, если он вздумает меня сердить, спущу портки и вытяну кнутом по заднице!

— Только вы, Сергей Васильевич, сначала оружие у него заберите, а то я уж боялся вчера, что парень за кинжалом потянется. Пришлось бы тогда ему брюхо распороть, а царю бы это ой как не понравилось! — произнес Ваня с таким прямодушием, что Тарлов сквозь боль все же расхохотался.

— Ничего, дружище, мы еще выдубим эту татарскую шкуру. По чести сказать, меня так и подмывает намять ему бока. Отец с матерью здорово избаловали его.

— Татары избаловали? — Ваня недоверчиво покачал головой. Для него татары были чем-то вроде диких животных, с которых, если хочешь уцелеть, нельзя спускать глаз, а Бахадур был не более чем упрямой тварью.

11

Сирин мучили свинцовые, лихорадочные сны. Ей снова привиделось, как Тарлов в ярости хватает ее за плечи и трясет так, что, кажется, сейчас переломится позвоночник. Но во сне все было не так, как наяву, во сне она выхватывала саблю и одним ударом сносила ему голову. Медленно падала голова, катилась по странной кривой, оставляя кровавую полосу, и наконец останавливалась у ног Сирин. Лицо русского было бледно, голубые глаза глядели на нее с укором. В ужасе она отвернулась, попыталась бежать и очнулась, поняв, что лежит вплотную к Остапу и пытается его оттолкнуть.

Мальчика, кажется, тоже душили кошмары.

— Хочу домой! — стонал он жалобно и все повторял имена матери и сестер. В пути он то и дело говорил о них, терзая сердце рассказами о доме. Сирин казалось жестокостью отрывать от семьи совсем еще мальчишку и тащить за столько верст. Уснуть ей не удавалось, и она лежала молча, рисуя себе картины мести — всем русским вообще, а в особенности Тарлову. На ум приходили все более жестокие и изощренные пытки. Тут в дверь начали колотить:

— Вставайте, дьяволовы отродья!

Это был тот самый драгун, который в первый день марша ударил лошадь Сирин кнутом, ему, казалось, доставляло особенное удовольствие издеваться над заложниками. Пленники побрели вниз, где Ваня всем объявил, что они остаются на этом постоялом дворе еще на сутки. После завтрака драгуны загнали пленников по комнатам и заперли снаружи, что, конечно, избавляло караул от хлопот. Окна были зарешечены, ставни не открывались, вскоре выгорело и масло в глиняных светильниках — пленники сидели во мраке, не видя даже лица соседа.