Ханская дочь. Любовь в неволе - Лоренс Ине - Страница 17

17

Часть 2

Золотые купола

1

Отряд все ехал и ехал через бесконечные, казалось, леса. Они подавляли, и Сирин начинала задыхаться. Большей частью дорогу обступали березы с бледными стволами и светло-зелеными листьями — в полумраке они казались выходцами с того света, поджидающими запоздалых путников. За ними вздымали макушки ели, суровые и мрачные, стонущие от ветра, они будто жаловались на судьбу, приковавшую их к этому месту. Деревья казались Сирин чужими и недобрыми. Выросшая на широкой ладони степи, где даже кустарники встречались нечасто, она не знала их названий. Сирин верила, что от духов можно защититься, назвав их по имени, но ни драгун, ни Ваню, ни тем более Тарлова спрашивать не хотелось.

После стычки в Уфе она не перебросилась с капитаном и словом, а каждый раз, когда ловила на себе его взгляд, рука невольно тянулась к сабле. Более всего прочего в этой стране Сергей стал для нее олицетворением врага. Неприятно было даже то, что он выглядел вполне счастливым среди этих мертвенно-белых деревьев. Если в Уфе его, казалось, что-то угнетало, то теперь он повеселел, а в голосе появились уверенность и твердость.

Сергей сорвал несколько листьев, растер их в пальцах и с видимой жадностью вдохнул острый запах.

— Это прочищает легкие, сынок. — Ваня заметил, куда направлен взгляд Сирин, снова забыв свое решение не заводить разговора с этим заносчивым татарином.

— У меня чистые легкие! — бросила Сирин, решив презирать и ругать все русское, чтобы избежать искушения смириться со своим положением. Резко отвернувшись от Вани, она осадила жеребца, чтобы дать вахмистру проехать вперед, из-за этого ехавший позади драгун столкнулся с Сирин и, не стесняясь, высказал все, что он думает.

— Собака русская! — прошипела Сирин едва слышно. Она была женщиной, а не воином который с легкостью поставил бы этих мужланов на место, хотя иногда Сирин забывала об этом. Ей было нелегко обуздывать свой бешеный темперамент, так что порой приходила мысль просто-напросто зарезать Тарлова и бежать. Так она хотя бы погибнет свободной, от честной пули. Но снова и снова она приказывала себе сдержаться до той поры, пока не встретится с царем. Чтобы укрепить дух, Сирин воображала, как снесет голову или распорет живот великому Петру, Самодержцу всея Руси, и ей слышалась песня, в которой степные сказители воспоют ее подвиг.

Сергей уловил вызывающий ответ Бахадура и украдкой бросил на него взгляд. Все же офицер не мог не любоваться гармонией лица своего пленника, его мягко изогнутым ртом. Сергей постоянно ощущал на себе взгляд его огромных глаз, странно светлых для татарина, казалось, светящихся — и это пугало капитана. «Этот мальчик слишком красив для татарина, — крутилось у него в голове, — будь он русским, все девушки вокруг умирали бы от желания принадлежать ему». Впрочем, недооценивать татарина Сергей не был склонен, такие юнцы, как этот Бахадур, способны порой на то, на что не хватает мужества у опытного воина.

За время пути он уже успел заметить, что парень держится за эфес своей сабли даже во сне, будто каждую минуту ожидает нападения.

Сергей радовался, что Москва уже совсем рядом, едва ли на расстоянии дневного перехода, а там можно будет переложить ответственность за пленников на чужие плечи. С другой стороны, он слегка сожалел, что у него так и не хватило времени как следует щелкнуть по носу заносчивого мальчишку-татарина. С другими заложниками он так или иначе нашел общий язык, даже с Ильгуром, который втайне замахивался на то, чтобы стать предводителем всей Сибири, но по мере движения на запад становился все более неуверенным в себе. Но Бахадур остался таким же замкнутым и нелюдимым, как и в первый день.

Возможно даже, враждебность его усилилась, подумал Сергей с легким вздохом. С минуты стычки в Уфе его не покидало ощущение, что дело до столкновения еще дойдет. Это мешало ему проучить татарина как следует — всякая вспышка мгновенно разгорится в пожар. Ему вдруг представилось: молодой татарин, весь в крови, с выколотыми глазами, лежит перед ним в пыли — Сергей яростно замотал головой, отгоняя эту картину. Он был воином и видел на своем веку немало мертвецов, но никогда еще так остро не ощущал реальность и неотвратимость смерти. И выкинуть из головы эту картину оказалось не так-то легко.

Чтобы прогнать дурное настроение, Сергей начал вспоминать последний этап путешествия. Из Уфы они выехали со всей скоростью, какую только могли развить лошади. Юрий Гаврилович протестовал — его карета не выдерживала столь быстрой езды и могла развалиться в любой момент. Сергей решил ехать через Казань, дабы напомнить пленникам о том, что и там жили татары, однако когда-то цепкие руки Москвы дотянулись и туда. Он говорил им о царе Иване IV, взявшем город и присоединившем его к Руси.

Сергей сердился на дерзкого и замкнутого в себе Бахадура, сердился на Юрия Гавриловича, назойливо пытавшегося завязать дружбу, поэтому в Казани они только переночевали и выехали сразу, как рассвело. Недолго задержались они и в Нижнем Новгороде, не вняв уговорам Юрия Гавриловича, буквально осаждавшего их просьбами остаться. Тобольский купец и его миловидная дочка никак не могли поверить, что капитан так легко сможет расстаться с ними. Юрий Гаврилович пытался улестить его деньгами и обещанием взять в зятья, Маша же пригласила на разговор в свою комнату, где уже предупредительно были задернуты занавески. Тарлов сделал вид, что намека не понимает, и демонстративно стал ухаживать за аппетитной толстозадой служанкой, чье лицо он уже позабыл. От этого эпизода у него в памяти сохранилось только лицо Бахадура, заметившего, как Сергей покидает чулан прислуги, в выражении его лица переплелись смущение, злость и брезгливость.

Припомнив это, Сергей зло усмехнулся и обозвал себя болваном — отправившись позабавиться с девчонкой, он не взял с собой оружия. Если бы Бахадур его застал, то легко бы воткнул кинжал в спину. Впрочем, вряд ли Бахадур способен на это — скорее уж стоило опасаться ревнивого ухажера из деревенских парней. Сергей провел рукой по лбу, будто желая стереть неприятные мысли — в случае чего татарину пришлось бы убить и девчонку, а на подобную жестокость этот полуребенок не пошел бы. По крайней мере, в это хотелось верить.

Раздумья его прервал Ваня — он отчаялся разговорить Бахадура и искал себе другого собеседника:

— Не знаю, в чем дело, Сергей Васильевич, но ваш вид мне вовсе не нравится.

— Заботы, Ваня, заботы… — ответил Сергей с глубоким вздохом и сорвал еще пару березовых листочков.

— Что за заботы такие? От заложников мы избавимся не сегодня-завтра, а что до матушки России, так об этом у царя голова забот полна. Это уж не ваша беда. — Ваня попытался приободрить командира, и поначалу ему как будто это удалось: сведенные брови разошлись, Сергей вдохнул аромат березового леса, но тут взгляд его упал на Бахадура, и лицо снова приняло недовольное выражение. Ваня заметил эту перемену.

— Да неужто сердитесь на мальчишку? Бросьте, у него ж молоко на губах не обсохло.

Сергей так резко осадил коня, что Мошка протестующе заржал.

— Что значит — сержусь? Просто за ним надо приглядывать, этот дикий степняк способен на что угодно.

— Тогда отнимите у него оружие и прикажите заковать в кандалы. Я удивляюсь, почему вы этого еще в Уфе не сделали. У парня такое лицо, будто его больше всего на свете интересует цвет моих кишок. — Ваня говорил самым серьезным тоном, но Сергей невольно улыбнулся:

— Ну, что касается моих внутренностей — это мое дело, уж никак не Бахадура.

— То есть вы мне позволите его разоружить и связать? — живо спросил Ваня, и глаза его загорелись.

К его сожалению, Сергей покачал головой:

— И какая у тебя для этого найдется причина, кроме его заносчивости? Полковник Мендарчук стоял за то, чтобы доставить этого красавчика царю в том виде, в каком он прибыл, так мы и сделаем.