13-й Император. «Попаданец» против Чертовой Дюжины - Биверов Андрей Леонидович - Страница 17

Так за разговором, в течение которого я узнал немного нового о последних новинках книжных прилавков, а также о своих сопровождающих, мы оказались в Петербурге. Выйдя из кухонного вагона, который мы так и не удосужились покинуть, я смешал все планы встречающим меня господам. Но Александр Аркадьевич Суворов, а именно он был военным генерал-губернатором в Санкт-Петербурге, видимо, все же унаследовал от своего деда живость решений. Ловко перестроивший подготовившуюся к моему выходу из другого вагона торжественную встречу, он подошел ко мне и звонко щелкнул каблуками.

— Ваше императорское величество, позвольте выразить вам свое уважение и поздравить с выздоровлением. Вы замечательно выглядите.

— А вы, Александр Аркадьевич, в свою очередь, позвольте мне выразить свое неудовольствие вами, — резко ответил я. Видя, что генерал-губернатор застыл в растерянности, пояснил свои слова, процитировав строки Федора Ивановича Тютчева.

— Я полностью согласен с Федором Ивановичем. Генерал-губернатор Муравьев ни в коем случае не заслуживает вашего к нему отношения. Тем более того, чтобы его во всеуслышание называли людоедом. Я могу понять и простить вашу неприязнь к методам, которыми он добивается поставленной цели. Однако генерал на службе и исполняет свой долг по приказу моего отца. Потому я не могу понять, почему вашей подписи не было в письме о поддержке Муравьева? Александр Аркадьевич, неужели мне следует понимать ваш отказ и ваши высказывания, как открытое неудовольствие решениями моего отца?

Суворов заверил меня, что он вовсе не это подразумевал под своим отказом, и вообще произошло досадное недопонимание. Раскланявшись с «гуманным внуком воинственного деда», я погрузился в тарантас и проследовал в Зимний дворец, где меня уже через час ждал Комитет министров. Однако лишь только успел выйти из кареты, в меня будто репей вцепился граф Блудов, председатель Государственного совета и Комитета министров.

Он явно был из той породы вечно юных стариков, которые до самой старости сохраняют юношескую живость. Невысокий, плотный, если не сказать толстый, он едва доставал мне до плеча, но казался выше благодаря огромному, куполом, лбу, плавно переходящему в обширную лысину, укутанную, как облаком, венчиком седых волос. Выцветшие до серости глаза, прячущиеся в бойницах морщин, энергично поблескивали. Резкие, излишне рваные движения выдавали в нем явного холерика. Но больше всего на меня произвел впечатление его мундир. Несмотря на пристрастие большинства местных мужчин к военной и полувоенной форме, ходить in fiocchi [16]предполагалось лишь на исключительных, торжественных мероприятиях. В быту в парадное одевались лишь записные модники. При всей внешней броскости парадная форма была малопригодна для повседневного ношения. Она сковывала движения, делая затруднительным даже самые простые операции. Особенно много неудобств вызывали штаны. В кавалергардском полку, например, белые рейтузы из лосиной кожи надевали влажными, чтобы они идеально обтягивали фигуру. Любивший щегольски одеваться Николай I по нескольку дней должен был оставаться во внутренних помещениях дворца из-за болезненных потертостей на теле от форменной одежды. [17]Однако граф был явным исключением из общего правила. Его парадный мундир блистал, нет, он слепил обилием орденов и медалей. Владимирская лента, Анна, Белый Орел, Александр Невский, Андрей Первозванный, были и другие награды, но в глаза бросались именно эти. Общий вес этих регалий, по моим скромным прикидкам, тянул килограмма на полтора. Самым удивительным было то, что граф ухитрялся мало того, что будто бы не замечать этого, так еще и каким-то абсолютно непонятным для меня образом не издавал ни звука при перемещении. Ни лязга орденов, ни бренчания медалей — ничего. Граф двигался абсолютно бесшумно, словно с детства брал уроки у японских синоби.

— Ваше императорское величество, позвольте поприветствовать вас. Встреча с вами доставляет мне наивысшую радость, сравнимую по своей силе лишь с горем утраты по вашему августейшему отцу, — прижимая одну руку к сердцу, склонил голову в старомодном поклоне Блудов.

— Добрый день, Дмитрий Николаевич.

— Примите мои соболезнования, ваше величество. Внезапная смерть вашего отца — невосполнимая утрата для империи многих миллионов ее подданных, — дождавшись моего кивка, он продолжил: — Однако у меня не возникает даже тени сомнения о блестящем будущем нашей державы под вашей умелой рукой…

— Извините, но я тороплюсь, мне необходимо зайти в свой кабинет перед заседанием, — перебил я его.

— Вы позволите мне проводить вас?

— Да, конечно.

— Должен заметить вам, ваше императорское величество, что вы просто превосходно выглядите. Глядя на вас, никто и не подумает, что совсем недавно вы были серьезно больны. Думаю…

— Дмитрий Николаевич, прошу прощения, что перебиваю, но у меня есть к вам несколько вопросов. И раз уж мы встретились, то, пользуясь случаем, мне хотелось бы задать их вам.

— Я весь во внимании, ваше величество, — изобразив живейший интерес, старик подобрался и расправил плечи.

— Вы не могли бы объяснить мне, почему информация, которую предоставляет мне Канцелярия, либо не полна, либо, напротив, чрезмерно подробна?

Проблема выдаваемой из канцелярии информации меня действительно серьезно волновала. Пока я был в Гатчине, каждый день фельдъегерем доставлялись пять-шесть пакетов с документами, требующими монаршего внимания. Пакеты были весьма солидного размера, каждый по весу тянул на килограмма три-четыре. И если бы не привычка человека XXI века обрабатывать огромный объем информации «по диагонали», выхватывая только суть, не задерживаясь над деталями, я просто утонул бы в бумагах.

Кстати, в этом было существенное мое отличие от людей XIX века. Заметил, что матушка, братья и все остальные окружавшие меня люди читали несколько иначе. Они концентрировали свое внимание на каждой строчке, каждом слове, вдумывались в них. Если мне требовалось несколько секунд для того, чтобы прочитать страницу текста, то у других — несколько минут. Зато если у меня по прочтении оставалось лишь общее восприятие текста и главные его мысли, то остальные могли почти дословно воспроизвести прочитанное.

Так или иначе, проблем с объемом документов у меня не возникло. Зато они возникли с их сортировкой. Не знаю, вина в том фельдъегерей или же бумаги изначально передавались из Канцелярии в таком виде, но внешне этот процесс разбора документов напоминал, простите за аналогию, копание в мусорном баке. Отчеты департаментов, записки министров, проекты указов, результаты ревизий — все это было перемешано и утрамбовано в пакеты без какого-либо, даже самого элементарного признака порядка. Я вываливал весь этот ворох на ковер в спальне и пытался хоть как-то отсортировать. Вылавливал важные документы из общей кучи и, прочитав, откладывал у сторону. Особо важные убирал в папочку, дабы всегда были под рукой. Но просто сортировкой дело не заканчивалось. Разложив более-менее содержимое пакетов по стопкам, мне было необходимо проверить, ничего ли никуда не завалилось. И это была абсолютно насущная необходимость! Потому как в первый же день я выловил очень важную записку о состоянии российских железных дорог из объемного труда по описанию казенных земель на Дальнем Востоке, где и обычных дорог-то не было! Сия записка была сложена вчетверо и, видимо, использовалась в качестве закладки. А второго дня отчет о расходовании средств II отдела Е.И.В. канцелярии был мною найден (признаюсь, случайно) за переплетом (!) бухгалтерской книги министерства государственных имуществ. Как он туда попал — ума не приложу, но тут уж явно не фельдъегерская служба была виновата. Все это наводило на вполне определенные мысли. И, как вы сами понимаете, текущее положение дел меня совершенно не устраивало.