Поэт - Коннелли Майкл - Страница 80

Зря я это сказал. В глазах Рейчел мелькнула обида.

— Да. Я симпатизирую, черт возьми. Это вовсе не значит, что я его оправдываю, или, окажись он рядом, не пустила бы в него пулю. Однако вовсе не Гладден создал того монстра, что оказался у него внутри. Это сделал кто-то другой.

— Ну хорошо, я не хочу доказать...

Официантка принесла пиво для Рейчел, не дав нашему разговору пойти в неправильном направлении. Я потянул к себе кружку с остатками «светлого с темным» и сделал несколько глотков, надеясь оставить позади собственную неловкость.

— Итак, отбросим в сторону сказанное Гладденом, — продолжал я свои расспросы. — Что конкретно есть на него? Он настолько ловок, как считают?

Рейчел на некоторое время задумалась.

— Уильям Гладден знает, что его сексуальный аппетит нарушает действующие законы, неприемлем в обществе и не отвечает человеческой культуре. Я думаю, на него давит этот груз. Вероятно, он оказался в конфликте с самим собой, пытаясь осмыслить свои желания и побуждения. И он хотел бы рассказать нам свою историю, не важно, от третьего лица или от своего собственного, веря, что таким образом он поможет себе или кому-то еще, кто окажется на той же тропе. Став на позиции, с которых смотрит на эту дилемму он сам, можно понять, насколько высок уровень его интеллекта. Я хочу сказать, что большинство из тех, с кем я общалась, были просто животными. Или машинами для насилия. Они делали то, что делали... скорее... повинуясь инстинктам или программе, словно ими кто-то руководил. Они совершали свои преступления без раздумий. Гладден сильно от них отличался. Таким образом, я прихожу к выводу, что он действительно так умен, как считают. А возможно, и еще умнее.

— Ты рассуждаешь довольно странно. Говоришь, на него давит тяжкий груз. Не похоже, что мы говорим о человеке, за которым идет такая охота. У того, по следу которого идем мы, совести не больше, чем у Гитлера.

— Ты прав. Однако нам известно достаточно примеров, когда хищник этого типа изменяет свое поведение, то есть развивается. Нельзя не вспомнить о прецедентах, когда без соответствующего лечения, не важно, применялись при этом наркотики или нет, люди наподобие Уильяма Гладдена, с таким же детским опытом, превращались в таких вот поэтов. Вывод прост: люди меняются. После тех интервью, что мы провели с ним в тюрьме, до его победы в апелляционном суде и нового следствия прошло более года, и лишь после этого он вышел на свободу. В тюремном сообществе педофилы считаются низшим сословием. Вот почему там они стараются держаться вместе, рядом с себе подобными. Поэтому есть обстоятельства, связывающие Гладдена с Гомблом и остальными осужденными за педофилию, которые отбывали свой срок в Рейфорде. Вернее, я хочу сказать, что не удивляюсь тому, что человек, которого интервьюировала когда-то, спустя столько лет превратился в того, кого мы называем Поэтом. Я вижу, каким путем он мог пройти.

Около мишени для дартса раздался взрыв громкого смеха и послышались аплодисменты. Похоже, там вручали приз чемпиону вечера.

— Что же, хватит о Гладдене, — сказала Рейчел, когда я снова повернулся к ней. — Это чертовски угнетает.

— Ладно.

— Как насчет тебя?

— Меня он тоже угнетает.

— Нет, я хотела услышать о тебе. Говорил ли ты с редактором? Он знает, что ты вернулся к расследованию?

— Пока нет. Нужно будет позвонить утром и рассказать, что новой информации нет, но я снова в деле.

— Как он это примет?

— Не лучшим образом. В любом случае ему необходимо продолжение темы. Теперь сюжет несется вперед сам словно скорый поезд. В публикации уже заинтересованы общенациональные медиа-компании, а в топку этого тяжеловоза нужно все время подбрасывать новые материалы. Что плохо. Он может нанять других репортеров, дать им задание и ждать результатов. Правда, не думаю, что им удастся много нарыть. А вот Майкл Уоррен способен взорвать ситуацию новым эксклюзивом «Лос-Анджелес таймс». А я останусь в своей собачьей будке.

— Ты довольно циничный человек.

— Я реалист.

— Не думай об Уоррене. Горд... Кто бы ни допустил утечку, он не станет делать это вторично. Слишком рискованно, учитывая характер Боба.

— А что, если это очередное фрейдистское проявление? В любом случае скоро узнаем.

— Как ты можешь быть таким циником? Я думала, это привилегия копов, причем среднего возраста.

— Думаю, таким я родился.

— Могу поспорить.

Пока мы возвращались, снова похолодало. Хотелось обнять Рейчел, но я понимал, что она не позволит: на улице за нами следили чужие глаза, так что я даже не пытался. Когда подошли к отелю, я вспомнил одну старую историю и решил ей рассказать.

— Знаешь, как это бывает в школе — в старших классах всегда известно, кто в кого влюблен или кому дали отставку. Помнишь такое?

— Да, я помню.

— Так вот, была одна такая девочка, и я влюбился в нее безнадежно... Не помню уже, как случилось, но об этом пошел слух. А когда так случается, что обычно делают? Ждут реакции от предмета своих чувств, просто смотрят, как она или он отреагируют. Ну, вроде «Я знаю, что она знает, что мне нравится, а она знает, что я знаю, что она это знает». Поняла что-нибудь?

— Конечно.

— А соль в том, что я не был уверен в себе. То есть не знал себя самого. Помню, однажды оказался в спортзале, на трибуне. Намечалась игра, кажется, баскетбол, и трибуна постепенно наполнялась зрителями. И тут в зал вошла она, вместе со своим приятелем. Они продвигались вдоль трибун и искали, куда бы сесть. Ситуация... Я, понятно, напрягся — и вдруг вижу, как она машет мне рукой. И тут я сомлел, а потом обернулся и посмотрел назад, сделав вид, что она машет вовсе не мне.

— Джек, глупенький, — со смехом сказала Рейчел, не принимая мою историю всерьез в отличие от меня самого, долго переживавшего по этому поводу. — И что же она?

— Когда я снова взглянул в ее сторону, она уже не смотрела на меня, в явном смущении. Конечно, это я поставил ее в глупое положение, сначала распустив слухи, а потом обойдясь так пренебрежительно. Потом она стала дружить с кем-то еще и в итоге вышла замуж. А мне потребовалось время, чтобы все забыть.

Последнюю часть пути до входа в отель мы прошли молча. Открыв перед Рейчел дверь, я посмотрел на нее, смущенно улыбнувшись какой-то виноватой улыбкой. Спустя годы я еще переживал за свою ошибку.

— Такая вот история. Что доказывает: я всегда был циничным идиотом.

— Такие истории случаются с кем угодно в период взросления, — ответила она тоном, не терпящим возражений.

Мы пересекли холл, и знакомый портье встретил нас кивком. Кажется, его бакенбарды отросли еще больше. У лестницы Рейчел остановилась и, обращаясь ко мне так, чтобы не мог подслушать портье, прошептала:

— Я думаю, пора разойтись по комнатам.

— Могу тебя проводить?

— Нет уж, спасибо за заботу.

Она взглянула в сторону портье. Тот держал в руках очередной таблоид, погрузившись в развернутую «портянку» с головой. Рейчел украдкой поцеловала меня в щеку и, шепотом пожелав спокойной ночи, поднялась по лестнице. Я молча проводил ее взглядом.

Я понимал, что сразу не засну. Слишком много мыслей вертелось в голове. Еще недавно я лежал в постели с восхитительной женщиной, потом провел с ней целый вечер и, кажется, влюбился по уши. Я все еще не мог определить, что представляла собой эта любовь, но заметил в ней что-то новое. Оно исходило от Рейчел. В ней я ощутил особое, до того не встречавшееся мне состояние. Оно волновало и одновременно беспокоило.

Как только я вышел из дверей отеля на улицу, решив выкурить сигарету, беспокойство усилилось, вытеснив другие чувства. Вспомнилось давно забытое, ожили в сознании и мое смятение, и мысли о том, как могла сложиться жизнь, — все, что преследовало после той ситуации на спортивной трибуне. Я лишь подивился силе и ясности, с какими способны оживать человеческие воспоминания. Кстати, Рейчел так и не узнала окончания истории о девочке. Я не рассказал, что девочку звали Райли, а парень, с которым она тогда ушла, был моим братом. Не знаю, по какой причине, однако эту подробность я решил опустить.