Бессмертные - Корда Майкл - Страница 117

— Ну и как, мальчики, утрясли свое дело? — спросил посол. Мэрилин едва не рассмеялась. Только Джо Кеннеди мог назвать президента Соединенных Штатов и Дэйвида Лемана мальчиками.

Джек кивнул. Он надел солнцезащитные очки, и теперь она не могла определить по выражению его лица, какие чувства он испытывает и о чем думает. Джек не стал ничего объяснять.

— Бобби прав, — настаивал посол. — Я знаю этих парней. Я имел с ними дело. Все они мерзавцы. Не позволяй им помыкать тобой.

— Я и не собираюсь.

— Ну и ладно. Пошли их к черту. Поверь мне, они пойдут на попятную, как дворовые шавки. Разве я не прав, Дэйвид?

Дэйвид был в замешательстве, но изобразил любезную улыбку. Было очевидно, что он не согласен с лучезарными выводами Джо Кеннеди, хотя Мэрилин не понимала, о чем они говорят. Она также заметила, что Дэйвид не хочет ввязываться в спор со стариком.

— Возможно, — осторожно ответил Дэйвид. — Но я считаю, что незачем слишком давить на них. Не надо загонять их в угол. Дайте им возможность избежать позора. Таково мое мнение.

— Какой ты жалостливый, — вспыхнул Джо. — Жалеешь кучку этих чертовых итальяшек. Пусть Бобби разбирается с ними.

— Бобби разберется с ними, — решительно произнес Джек, давая понять, что разговор окончен. Он взял Мэрилин за руку. — Давай… э… покатаемся немного, не возражаешь?

Она подошла к послу и крепко поцеловала его; кожа у него была высохшей. Он обхватил ее рукой, похожей на когтистую лапу, и сказал:

— Боже мой, будь я лет на двадцать моложе! — Джо впился пальцами в ее тело, словно надеялся, что таким образом ее молодость и жизненная энергия передадутся ему и помогут продержаться еще денек-другой.

Она чмокнула Дэйвида, Джек попрощался с отцом. Выйдя за ворота и спустившись по каменным ступенькам, они прошли через калитку в густой цветущей изгороди и оказались в аллее, где их ждал ничем не примечательный серый автомобиль с затемненными стеклами; позади него стояли два “автомобиля-дублера”. Возле машин находились около дюжины агентов службы безопасности, которые при виде президента тут же засуетились. Ее почти что впихнули в машину, и не успели еще агенты, охранявшие их, занять места в своих машинах и закрыть за собой дверцы, как они уже двинулись с места.

— Улан и Соломенная Голова на борту, — сообщил в микрофон агент, сидевший за рулем.

Как только они выехали на улицу, откуда-то появилась белая машина и возглавила кавалькаду. Где-то позади она разглядела еще одну машину.

— Не слишком ли все это демонстративно? — спросила она. — Наверное, каждый человек в Палм-Бич знает, кто едет и куда направляется.

Джек ухмыльнулся.

— Ничего подобного. Минут пять назад от парадного входа дома отъехал президентский лимузин с развевающимися на нем флажками в сопровождении полицейских машин с включенными фарами. Весь журналистский корпус, освещающий деятельность президента, помчался за ними, но, когда они все остановятся у клуба “Эверглэйдз” — между прочим, туда долго ехать, — они увидят, как из машины вместо президента выходит мой старый друг Лем Биллингз.

Она рассмеялась.

— Они поймут, что ты надул их.

— Ну и что? Это старая игра в “кошки-мышки”, в которой мне принадлежит роль мышки. Полагаю, у меня тоже должна быть личная жизнь. Хотя мне не сразу удалось убедить в этом службу безопасности. — Оба агента на передних сиденьях расхохотались. Очевидно, им эта игра нравилась не меньше, чем Джеку.

Машина свернула на дорогу, защищенную с обеих сторон высокой изгородью. Перед ними подняли ворота гаража, и они въехали внутрь, оставаясь сидеть в машине, пока ворота за ними не закрылись. Один из агентов открыл дверь и повел их вверх по лестнице в знаменитый домик, в котором она уже бывала раньше. Посол предусмотрительно приобрел этот дом много лет назад, чтобы присутствие его жены в Палм-Бич не мешало ему развлекаться.

Джек открыл для нее бутылку шампанского. Она скинула туфли и плюхнулась на большой белый диван рядом с ним.

Здесь, в помещении, избавившись от посторонних глаз, Джек позволил себе расслабиться, и она сразу увидела, что у него более усталый и раздраженный вид, чем ей казалось раньше. Он со вздохом снял туфли и закинул ноги на диван. Она притулилась рядом и стала расстегивать на нем рубашку.

— Что, сильно устаете, господин президент? — спросила она, протискивая свои руки ему под спину.

— Да уж.

— Так вы ведь сами этого хотели.

— Сейчас у меня совсем иное желание.

— Я считаю, что каждый должен получать то, что хочет, — прошептала она, нежно укусив его за ухо.

Она повернулась, и он расстегнул ей молнию на платье.

Она легла на него, прислушиваясь к слабому, освежающему жужжанию кондиционеров. Поначалу ей казалось, что она не сможет возбудиться, хотя, когда Джек прикоснулся к ней возле бассейна, ее тело с радостью отозвалось на его ласку, но во всей обстановке, окружавшей ее, было нечто такое, что она загорелась желанием помимо своей воли. Джек был одет, а она оставалась в одном бюстгальтере; они находились в тайном домике, охраняемые вооруженными агентами, которые патрулировали территорию их убежища, переговариваясь по рациям; она лежит с президентом Соединенных Штатов, которого агенты службы безопасности называли Уланом, а ее, самую красивую блондинку в стране, — Соломенной Головой; и, что самое главное, близость Джека — это единственное, что еще придавало смысл ее жизни. Все остальные чувства притупились — когда Джека не было рядом, она испытывала панический страх. Никогда еще Мэрилин так остро не осознавала, как сильно любит его. Это возбуждало ее, но и пугало.

Они оба быстро достигли оргазма, но она продолжала лежать на нем, забыв о времени, прижимаясь губами к его губам, дыша с ним в унисон и пытаясь определить, спит он или нет. Ей хотелось убавить мощность кондиционеров, потому что она замерзла, и ее тело покрылось мурашками.

— Это самое лучшее из всего, что произошло со мной за целый день, — произнес Джек.

— Со мной тоже. Знаешь, я возвращаюсь в Калифорнию.

— Я буду приезжать туда. Часто.

— Это хорошо, дорогой. Я должна работать. Нечего просиживать в Нью-Йорке задницу, это ни к чему хорошему не приведет.

— Задница у тебя замечательная. — Джек посмотрел на часы — это были те самые часы, которые она когда-то давно подарила ему. — О Боже! — воскликнул он. — Мне уже пора. — Он вскочил на ноги, морщась от боли, застегнул брюки, сунул ноги в туфли и уже был готов идти. Она все еще лежала распростертая на диване, голая, волосы на голове растрепались и напоминали птичье гнездо, косметика на лице размазалась.

— Мне нужно несколько минут, чтобы привести себя в порядок, — сказала она.

— Да, конечно, — отозвался он. Она прошла в ближайшую ванную, в которой какая-то заботливая душа, зная предназначение дома, приготовила всевозможную косметику и духи, и стала приводить в порядок лицо. Как всегда возбужденный после секса, в ванную вошел Джек и присел на биде. В руках он держал бутылку содовой.

— Ты думаешь, в Лос-Анджелесе у тебя будет все хорошо? — спросил он.

— Надеюсь, любимый. Я же еду туда не в первый раз. А что?

— Трудно возвращаться к прежней жизни. Где ты остановишься?

Она пожала плечами.

— Сначала в “Беверли-Хиллз”. Потом не знаю. Может, сниму себе что-нибудь, пока не куплю дом.

— Если тебе что-нибудь нужно, я могу позвонить Фрэнку или Питеру.

— Да все будет нормально. — Она была в этом уверена. Живя в Нью-Йорке, она очень часто виделась с Джеком — можно сказать, она даже успела привыкнуть к этому. Президент ночевал в “Карлайле” гораздо чаще, чем кто-либо мог предположить, и это наверняка было зафиксировано в дневнике бедняги Тимми Хана.

В Лос-Анджелесе у нее уже не будет такой возможности — не может быть , — и она думала об этом с ужасом. Прошло пять лет с тех пор, как по настоянию Милтона Грина она уехала из Калифорнии, и тогда она думала, что уезжает навсегда. Она переехала в Нью-Йорк, чтобы начать там новую жизнь, стать серьезной актрисой, выйти замуж за самого популярного драматурга Америки — в общем, стать личностью, заставить всех забыть, что она просто голливудская “белокурая красотка”. Теперь она возвращается — без мужа, без работы, скованная все тем же контрактом, который она пыталась расторгнуть, когда впервые познакомилась с Милтоном. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь.