Бессмертные - Корда Майкл - Страница 126

Рассматривая через лупу пробные отпечатки снимков, она испытала удовлетворение — ей понравилось, как она выглядит на этих фотографиях. Груди по-прежнему стоят торчком, талия — осиная, ягодицы почти такие же упругие, как раньше; только волосы стали немного темнее.

Меньше чем через неделю по прибытии в Нью-Йорк ей позвонили по телефону и пригласили посетить отель “Карлайл”.

Джек такой же, как всегда, и все-таки он изменился, отметила она. Он казался полнее, чем раньше. Она знала, что он принимает кортизон, от чего его щеки стали одутловатыми, а на груди появились округлости. Он очень этого стыдился и поэтому все время ходил в рубашке или халате, пока они не выключили свет…

И слава Богу — она была только рада скрыть под покровом темноты свои послеоперационные шрамы. Может, они уже достигли того возраста, когда и не следует слишком пристально разглядывать друг друга, думала она…

Но главное было не в том, что он изменился чисто внешне ; казалось, под влиянием своей новой роли — роли президента — он обрел особую стать и внушительность. Мужчина, который лежал рядом с ней в постели, был прежде всего президентом Соединенных Штатов Америки — Джек как бы изменился в весе, стал тяжелее, массивнее, крупнее, чем был на самом деле.

Однажды, одурманенная большой дозой снотворного, она грезила, что лежит в постели с Линкольном, который, сколько она себя помнила, был для нее идеалом, и теперь в ее воображении Джек в какой-то степени стал воплощением Линкольна. Она ощущала его величие, некоторую отчужденность, словно в нем была некая частичка, которая никогда не будет принадлежать ей, да и никакой другой женщине, даже Джеки. Он не то чтобы кичился этим, нет, но тоже сознавал, что в нем произошли перемены. Он встречался в Вене с Хрущевым и отстоял свои позиции; ему как равному оказывали прием де Голль и Макмиллан. Он уже не был прежним Джеком.

Она также ощущала в нем то, что, как ей казалось, наверняка было и у Линкольна, — обладая большой властью, он был одинок. Защитники гражданских прав, “порабощенные народы” Восточной Европы, люди всего мира, стремящиеся к свободе и лучшей жизни, — все они с надеждой взирали на человека, который лежал рядом с ней, ждали от него помощи, и повсюду в мире от Лаоса до Кубы люди сражались и умирали по его приказу.

Джек шевельнулся. Мэрилин думала, что он дремлет, хотя, возможно, он просто с закрытыми глазами размышлял о какой-нибудь мировой проблеме. К ее удивлению, оказалось, что он думал о ней.

— Как ты жила все это время? — спросил он. — Только ответь мне честно.

— “Честно”? Разве я могу лгать тебе, любимый?

— О себе самой? Пожалуй, можешь. Я слышал, ты чувствовала себя несколько… подавленной?

— Мне было плохо без тебя.

— Мне это льстит. Но ты не должна из-за этого унывать.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Можешь. Это самое главное — уметь управлять своими чувствами.

— Тебе это удается лучше, чем мне. Наверное, поэтому ты и стал президентом.

— Возможно, не только поэтому. Послушай, испытывать ко мне определенные чувства — это одно. Но вот хандрить из-за них — это совсем другое. Мы так не договаривались. А ты еще рассказываешь о своих чувствах посторонним людям.

— Не помню, чтобы мы с тобой о чем-то договаривались, Джек.

— Строго говоря, никакого договора не было. Но одна негласная договоренность у нас была, и она звучит так: я женат, достиг определенного положения в обществе и должен оберегать свой авторитет; ты была замужем, в глазах народа ты — определенный символ и должна оберегать свою репутацию. Поэтому давай не будем вредить друг другу и нарушать status quo .

— Status quo?

— Установившееся положение вещей.

— Я не нарушала как это там называется — существующее положение вещей. Но ведь я имею право мечтать о том, чтобы это положение изменилось, разве нет?

— Не уверен. Мечтать опасно. И совсем незачем мечтать о невозможном. Сначала мечтаешь, потом начинаешь желать, чтобы мечты сбылись, и очень скоро тебе уже кажется, что они и впрямь сбудутся …

— Что я хочу выйти за тебя замуж, ты это имеешь в виду?

— Да, вроде того, что ты хочешь выйти за меня замуж. Именно. Об этом мы уж точно не договаривались, верно?

— Мне просто хотелось бы…

— Тсс.. — Он нежно прикрыл ей рот ладонью. — Не говори мне об этом. И даже не думай !

— Понятно, — сказала она. — Это не так-то легко сделать. И я не уверена, что у меня получится.

— Получится.

— Но я ведь люблю тебя.

Он вздохнул.

— Я знаю, — ответил он. — Поэтому-то ты и пересилишь себя. Ради меня.

В сопровождении агента службы безопасности — ей не приходилось видеть его раньше — она вошла в служебный лифт.

— В переулке вас ждет машина, — сказал агент, не называя ее “мисс Монро”. Он подмигнул ей. — Вам незачем проходить через вестибюль. — Он ясно давал понять, что не оказывает ей любезность, а просто заботится о репутации своего босса.

Она помолчала.

— А почему бы мне не пройти через вестибюль?

— Потому что мне приказано вывести вас другим путем, леди.

— Ну и убирайся к черту, — с вызовом сказала она и, прежде чем агент успел помешать ей, нажала кнопку с надписью “Вестибюль”.

— Нельзя! — закричал он, хватая ее за руку.

— Еще чего, придурок, — взвизгнула она. Дверь распахнулась. — Мне все можно! Я свободный человек. И к тому же я — звезда!

Агент попытался втянуть ее обратно в лифт, но, двигаясь быстро, как искусная танцовщица, она лягнула его ногой в пах — не сильно, но достаточно резко, и он согнулся, пытаясь защититься, — одновременно отшлепав его по щекам, по одной, по другой, туда-сюда, как учил ее Роберт Митчум, когда она снималась в фильме “Река, откуда не возвращаются”. Она выскочила из лифта в вестибюль под изумленные взгляды находившихся там людей. Их стояло там человек десять, и некоторые из них были в вечерних нарядах.

— Я — Мэрилин Монро! — крикнула она агенту службы безопасности, который тоже выскочил из лифта и направлялся к ней. Его щеки горели от смущения, и она надеялась, что ему больно.

Агент уже был почти рядом с ней.

— Меня не интересует, кто вы, — сказал он. — Немедленно пройдите в лифт!

Она дождалась, пока он подошел совсем близко, затем подняла руку и впилась ногтями ему в лицо.

Она почти не слышала его крика. Она потеряла контроль над собой, перед глазами засверкали какие-то яркие вспышки, словно они наполнились кровью. Она видела хорошо одетую небольшую группку людей — мужчины держали в руках ключи, женщины сжимали сумочки. Они смотрели на нее широко раскрытыми глазами, отшатнувшись от нее, — богатые люди, приехавшие из пригорода, чтобы провести вечер в Нью-Йорке. На их лицах был написан ужас, но ей было все равно. В белом платье и короткой кофточке она стояла посреди вестибюля, уставившись на вооруженного агента службы безопасности и помахивая перед ним своей сумочкой, словно в ее руках было грозное оружие. В пылу сражения ее глаза сверкали воинственным огнем.

— Только притронься ко мне, я тебя убью, тварь поганая! — выкрикнула она злобно; по щекам ее текли слезы. — Ты понял?

Ее голос эхом разносился по богато и изящно отделанному вестибюлю с полом из черного и белого мрамора и пылающими каминами. С улицы на шум вбежал швейцар.

— Ты должен относиться ко мне с уважением, — услышала она свой крик, с трудом сознавая, что этот голос и произносимые слова принадлежат ей. — Я — МЭРИЛИН МОНРО! Я ТОЛЬКО ЧТО УБЛАЖАЛА ПРЕЗИДЕНТА!

Она промчалась мимо испуганного швейцара и через вращающиеся двери выскочила из гостиницы, закрывая лицо от вспышек вездесущих репортеров. Ничего не видя перед собой и не зная, в каком направлении она движется, Мэрилин бежала по Мэдисон-авеню. Кто-то схватил ее за руку, и она опять с силой начала отбиваться своей сумочкой. Ею руководили только ярость и страх. Потом она услышала мальчишеский голос: