Чужая жизнь - Циммерман Борис - Страница 6

Иx кошмарные пасти жадно глотали теплый, насыщенный гнилью воздух…

Конечно, я понял его. Я глянул на него с восторгом и хотел радостно хлопнуть его по плечу… По он уже мелькал среди серебристых стволов, и ведро его звенящим криком возглашало о мощи смуглых рук где-то у баллюстрады… Природный ум помог мне… Бесстрастное лицо со слегка сплюснутым носом, окаймленное жесткой курчавой порослью, стало символом спасения чужой жизни.

И вот я стал ломать себе голову над тем, куда бы мне перенести уцелевших, не захваченных тлением, не зацепленных болезнью представителей чужой жизни. В окрестностях было несколько озер. Но… ими нельзя было воспользоваться. Слишком много кругом нескромных глаз… А я не хотел огласки. Меня выручил тот же старик гаваец. Я спросил его, не знает ли он где-нибудь дикое, пустынное место, где есть вода. Он закивал головой, медленно закивал, не вынимая изо рта сигары. Да, он знает один остров — в шести часах езды от мыса Калуакоа. Он был на нем, когда плавал на шхуне паке [3]Ли-Фу-Чао. Там совсем нет людей — ни души — остров небольшой: миль двадцать в поперечнике. Но, главное, лагуна… Там — прекрасная лагуна с голубой прозрачной, как утренняя роса, водою… Как жаль, что кахуна-хаоле раньше не сказал ему о своем желании. Всего три дня прошло, как шхуна Ли-Фу-Чао стояла на рейде… А теперь она вернется только через неделю…

Да, срок был не малый. А меч разрушения все ускорял свою уничтожающую, дьявольскую работу. Почти в бреду… в отчаянии… в мучительном ожидании провел я это время. Но, волей-неволей, приходилось ждать: ведь только Ли-Фу-Чао знал тот остров! Как я не сошел с ума за эти несколько бесконечных дней, когда без сна, с мутным взором, сидел я у зловонного, отвратительного вместилища смерти!

Кто-то тряс меня за плечо, но я не мог понять, не мог проникнуть сквозь завесу бесчувствия, отупения. Я был словно в трансе. И когда я понял, наконец, скрытый смысл криков, хриплые, срывающиеся слова показались мне ласкающей музыкой блаженного умиротворения.

Чили-Лиму волновался; на бесстрастном обычно лице разлилось нетерпение. Ведь он уже в десятый раз говорит кахуна-хаоле, что шхуна Ли-Фу-Чао стоит на рейде Жемчужной Гавани, а кахуна-хаоле не хочет слышать. Пора, нора!.. Ли-Фу-Чао ждет.

Я вскочил на ноги. Конечно, пора. Еще день — и все было бы напрасно. Скорее, скорей!..

Через несколько часов шхуна Ли-Фу-Чао распустила паруса, окрыленные несколько резким ветерком океана.

В чистой воде громадной цистерны плескались в трюме сотни две отобранных созданий. Их вырвали из ужасной клоаки, где смерть и гниение довершили свое жуткое дело. Их ждали голубые прозрачные воды лагуны. Они должны были продолжать цепь чужой жизни на Земле.

Я казался самому себе Ноем, в крепком ковчеге спасающим от потопа жизнь чистым и нечистым.

…И уже вдали смутно маячили зеленые своды долгожданной тверди.

В новых условиях едва теплющаяся жизнь разгорелась ярким пламенем. Тихая лагуна стала источником бешеного роста. Жизнь выходила из пределов воды и густые заросли, непроходимые лесные дебри и темные пещеры острова уже ждали новых поселенцев. Под голубым покровом лагуны роился бурный очаг жизни и движений. Он давал о себе знать всплеском, криком, бешеным клокотанием воды и иногда кровавыми пятнами. На тинистых отмелях, поросших тростником и жирной травой, ползали и лениво грелись на солнце тела пришельцев. Это были незнакомые формы жизни, иногда чудовищные, уродливые, с нашей земной точки зрения, комбинации природы. Густой и влажный воздух был наполнен незнакомым и странным многозвучием. Где-то в густых зарослях, в сырых зеленых недрах, звенели, тянули мелодичную нежную трель, трещеткой врывались в слух чужие голоса. То были крики гостей из Неведомого.

На тинистых отмелях ползали и лениво грелись на солнце чудовищные, уродливые с нашей земной точки зрении, комбинации природы…

И будто испуганный, рассерженный этим навождением, у темной гряды обелисков-скал разгневанно гремел океан. Скрежещущие взлеты и удары, содрогавшие весь остров до основания, врывались в глухое сердитое рокотание. В эти дни океан рассвирепел, как никогда. Редко замирал он, утомленный, подавлял в себе гнетущую злобу. А Солнце, равнодушное ко всему, светило ярко, знойно, взбираясь все выше и выше к зениту.

Одна ночь особенно врезалась мне в память. Ничего исключительного не случилось в ту ночь, но просто вся обстановка, все детали, гармонируя с настроением, так сочетались, что память почему-то из множества ночей выделила и запечатлела эту ночь. И не новизна восприятий тут имеет значение: эта ночь — не первая ночь моей удивительной жизни на затерянном острове: может быть, сотая или тысячная…

Белый рог луны повис концами к горизонту в синей беспредельности.

Тишина. Какой-то тихий звон сверлит сонные покровы молчания. Едва слышно рокочет океан, словно угасая в бесконечности. Зачарованность висит в воздухе. В молочно-белом прозрачном сиянии застыли темные дебри. Ни шороха. И бесшумно ползут водяные струйки лагуны у моих ног. Как загадочно ее безмолвие!.. Лагуна манит к себе световые лунные лучи, топит их в голубом зеркале. Неподвижными тонкими нитями тянутся они к ее водам, но, не достигнув темного дна, всплывают играющим серебряным разливом. Купается белоснежная луна в голубой прозрачной лагуне…

И вдруг разбуженно всплеснула вода лагуны. Световые круги, сшибаясь, понеслись к берегу. Мелкие волны раздраженно лизнули черную кайму. И вот уже клокочет, пенится голубая вода. Зеленоватые осклизлые щупальцы гавайского осьминога мелькнули и скрылись в пене. Мелькнула и скрылась громадная длинная пасть «чужого» — частокол острых белых зубов. Маленькие выпуклые глазки тускло блеснули кровью и бешенством. Взметнулись каскады. Сноп брызг заиграл в белом свете. Лагуна расшумелась, разволновалась, задвигалась тысячами тел. Бойцов плотным рядом обступили любопытные. Их настороженные головы, жадные, ждущие пасти, темные тела с быстрыми хвостами переплетались, сбивались в темное пятно и расходились туманными, расплывчатыми призраками. Жадные и жестокие ждут они, победит ли чужая жизнь или земная. И победила чужая… Пена стала розовой.

Брызги искрились рубинами. И медленно… все медленнее ползли круги. Трепетали в агонии длинные щупальцы, иногда бессильно высовываясь из воды, как рука утопающего. Израненное тело терзали мелкие жадные пришельцы. В стороне обугленным бревном временами высовывалась морда победителя. Маленькие глазки искрились кровью и дерзостью сильного. Но время неумолимо глотало мгновения жизни, и уже призрак смерти сковывал его движения, холодил и останавливал ток крови.

Снова бесшумно всползали тонкие светлые струйки. Попрежиему бесстрастно и слепо глядел белый рог в голубое зеркало, а в кольцо бананов и древовидных папоротников молчала тьма. Ярко-красные цветы огиа-легуа бесшумно расцветали в белом призрачном свете.