Частное расследование - Келлерман Джонатан - Страница 123

Его волосы были гладко причесаны с пробором на правой стороне и цветом напоминали кость. Лицо не сохранило никаких следов былой пухлости, а щеки по-бульдожьи отвисли. Кожа была цветом, как пластик, из которого делают скелеты. Запонки представляли собой маленькие квадратики из оникса.

— К вам гости, — бодрым тоном произнесла наша провожатая.

Хозяин комнаты еще повозился с запонкой, потом наконец продел ее и лишь тогда повернулся к нам.

У него на лице мелькнуло удивление, которое сразу же сменилось выражением глубокого покоя. Как будто он уже испытал самое плохое и выжил.

Он приложил большие усилия, чтобы улыбнуться девушке, и еще большего труда ему стоило произнести «входите». Голосом столь же хрупким, как старинный фаянс.

— Принести вам что-нибудь, мистер Д.? — спросила девушка.

Он покачал головой: «Нет». Тоже с усилием.

Девушка удалилась. Мы с Майло вошли в комнату. Я закрыл дверь.

— Здравствуйте, мистер Датчи, — сказал я.

Холодный кивок.

— Вы помните меня? Алекс Делавэр? Девять лет назад?

Часто мигая, он с трудом выговорил:

— Док... тор.

— Это мой друг, мистер Майло Стерджис. Мистер Стерджис, это мистер Джейкоб Датчи. Добрый друг Мелиссы и ее матери.

— Садитесь. — Он показал на стул. Единственным другим предметом мебели был круглый ореховый стол гораздо более благородного происхождения, чем комод. Обтянутый кожей верх частично прикрыт салфеткой. На салфетке — чайный сервиз. Рисунок точно такой же, как и тот, который я видел тогда в маленькой серой гостиной. — Чай?

— Спасибо, нет.

— Вы, — обратился он к Майло, — похожи на... полисмена.

— Он и есть полицейский. Сейчас в отпуске. Но здесь он не в официальном качестве.

— Понимаю. — Датчи сложил руки на коленях.

Я вдруг пожалел о приходе сюда, и все это нарисовалось у меня на лице. Будучи джентльменом, он сказал:

— Не беспокой... тесь. Говорите.

— Нет нужды об этом говорить. Считайте, что мы нанесли вам дружеский визит.

Полуулыбка тронула его бескровные губы, похожие на сделанный бритвенным лезвием разрез.

— Говорите... что... хотите. — Пауза. — Как?

— Просто догадался, — ответил я, поняв его вопрос. — Вечером накануне того дня, когда Макклоски был сбит машиной, Мадлен сидела у постели Мелиссы и звонила по телефону. Я видел, он стоял на полу. Она позвонила вам сюда и сообщила о гибели Джины. Просила вас заняться этим. Выступить в вашей прежней роли.

— Нет, — возразил он. — Это... ошибка. Она не... ничего.

— Вряд ли это так, сэр, — заговорил Майло, вытаскивая из кармана листок бумаги. — Здесь зарегистрированы телефонные переговоры. Они велись в тот вечер по частному номеру Мелиссы и учтены до минуты. Было сделано три звонка в течение часа. Сюда, в хоспис [23] «Приятный отдых».

— Косвен... ная... улика, — сказал Датчи. — Она говорит... со мной... все время.

— Мы видели машину, сэр, — продолжал Майло. — «Кадиллак», зарегистрированный на ваше имя. Интересные повреждения спереди. Мне представляется, что полицейская лаборатория сможет с этим поработать.

Датчи посмотрел на него, но без всякого беспокойства — казалось, он оценивает одежду Майло. Майло оделся довольно-таки хорошо. Для него. Свое мнение Датчи оставил при себе.

— Не волнуйтесь, мистер Датчи, — успокоил его Майло. — Это не для протокола. Как бы то ни было, вас не предупредили о ваших правах, поэтому ничто из сказанного вами не может быть использовано против вас.

— Мадлен не... имела... ничего... общего... с...

— Если даже и имела, то нам на это наплевать, сэр. Мы просто хотим связать концы с концами.

— Она... не имела.

— Прекрасно, — сказал Майло. — Вы все это придумали самостоятельно. Волна преступности из одного человека.

Улыбка Датчи была неожиданно быстрой и полной.

— Крошка. Билли. Что... еще вы... хотите... знать?

— Чем вы заманили туда Макклоски? — спросил Майло. — Использовали его сына?

Улыбка Датчи задрожала и исчезла, подобно слабому радиосигналу.

— Не... честно. Но... больше... никак.

— Кто ему звонил? Ноэль? Мелисса?

— Нет. — Он затрясся. — Нет. Нет, нет. Клянусь.

— Успокойтесь. Я вам верю.

Прошло немало времени, пока лицо Датчи перестало трястись.

— Так кто же звонил Макклоски? — повторил свой вопрос Майло. — Определенно это были не вы.

— Друзья.

— И что эти друзья сказали ему?

— Сын. Попал в беду. Нужна... помощь. — Остановка, чтобы перевести дыхание. — Струны... отцов... ского... сердца. — Датчи сделал мучительно медленное движение, будто за что-то тянет.

— Откуда вы знали, что он клюнет на это?

— Не... знал. По... думал.

— Вы выманили его байкой про сына. А ваши друзья переехати его.

— Нет. — Он указал на накрахмаленную грудь своей рубашки. — Я сам.

— Вы все еще водите машину?

— Иногда.

— Так-так.

— Еще... бы. Пять... сот. — Неподдельная радость на бледном лице.

Майло сказал:

— Вы и Парнелли.

Тонкий смешок.

— Наверно, глупо спрашивать почему.

Он с усилием покачал головой.

— Нет. Ни... сколько.

Молчание.

Датчи улыбнулся; ему снова удалось поднести руку к груди.

— Спра... шивай... те.

Майло закатил глаза.

Я спросил:

— Почему вы это сделали, мистер Датчи?

Он встал, покачнулся, взмахом руки отказался от нашей помощи. Ему потребовалось целых пять минут, чтобы выпрямиться. Я знаю, потому что все это время смотрел на секундную стрелку своих часов. Еще пять минут, и он добрался до каталки и с торжеством оперся на нее.

С торжеством, в котором было что-то сверхъестественное.

— Причина, — сказал он. — Моя работа.

38

— Такие малюсенькие, — сказал она. — Они выживут?

— Это как раз и есть выжившие, — ответил я. — Главная задача состоит в том, чтобы взрослые рыбки были всегда сыты, — тогда они не будут есть малышей.

— Как вам удалось добиться, чтобы они вывелись?

— Я ничего не делал. Это случилось само собой.

— Но ведь вы должны были, наверно, как-то все тут устроить. Чтобы это могло случиться.

— Я обеспечил воду.

Она улыбнулась.

Мы сидели у пруда. Воздух был неподвижен, слышался тихий шепот водопада. Ее босые ноги были спрятаны под юбку. Пальцы перебирали траву.

— Мне здесь нравится. Мы могли бы каждый раз разговаривать здесь?

— Разумеется.

— Здесь такой покой. — Ее пальцы перестали перебирать траву и начали «месить» друг друга.

— Как мама? — спросил я.

— Хорошо. Наверно, хорошо. Я все жду, будто вот-вот что-то должно... я не знаю... сломаться. Что она начнет кричать или сходить с ума. А то она выглядит почти неестественно спокойной.

— Это тебя беспокоит?

— В известном смысле, да. Но, наверно, по-настоящему меня мучает то, что я ничего не знаю. Ничего о том, что знает она — как ей представляется все, что с ней произошло.

То есть она говорит, что отключилась и пришла в себя уже в больнице, но...

— Но что?

— Может, она просто оберегает меня. Или себя — изгоняет это из памяти. Подавляет это.

— Я ей верю, — сказал я. — Все время, пока я видел ее, она была без сознания. Ни малейшего контакта с окружающим.

— Да. Доктор Левин говорит то же самое... Он мне нравится. Левин. Он дает тебе почувствовать, что никуда не спешит. Что считает важным все, что ты хочешь ему сказать.

— Я рад.

— Слава Богу, что ей достался кто-то хороший. — Она повернулась ко мне, и я увидел, что глаза у нее на мокром месте. — Не знаю, как мне вас благодарить.

— Ты уже сделала это.

— Но этого недостаточно — за то, что вы сделали... — Она потянулась было к моей руке, но потом отстранилась.

Стала смотреть на пруд. Словно хотела что-то увидеть в воде.

— Я приняла решение. Относительно планов. Год буду учиться здесь, а потом посмотрим. Одного семестра все равно бы не хватило. Слишком много всего надо сделать. Сегодня утром я звонила в Гарвард. Прямо из больницы. Еще до того, как прилетел вертолет. Поблагодарила за отсрочку и сказала им, что я решила. Они сказали, что примут меня переводом, если мой балл в Калифорнийском будет достаточно высок.