Паутина грез - Эндрюс Вирджиния - Страница 79

— Мама, но ты должна мне поверить… пожалуйста, мама, прошу тебя!

— Все, Ли! — сразу нахмурилась она. — Настоятельно требую, чтобы ты прекратила эту болтовню. Не хнычь и не капризничай. Того и гляди среди слуг поползут слухи. Ты же знаешь, какие у них длинные языки.

— Это не слухи, не выдумки и не фантазии… — пыталась я убедить ее.

— Послушай, Ли! — Мать сурово прищурилась. — Неужели ты полагаешь, что я поверю, будто мой муж увлекся моей же дочерью, едва выбравшейся из пеленок, будто он предпочел твои прелести, когда у него есть законная жена — я! Подумать только! — воскликнула она. — А сейчас возьми себя в руки. Тебе необходимо принять ванну, причесаться. Скоро ужин.

— Но, мама…

— Я настаиваю категорически! — отрезала она и вдруг смягчилась. — Кстати, мне есть чем похвастаться. В Европе я накупила кучу добра. А уж сколько у меня курортных рассказов! Кого я только там не встретила! — Мать продолжала более сдержанно: — Конечно, ты огорчила меня. Выдала Тони мой возраст. Но я, пожалуй, прощу тебя, Ли. Оказалось, что моим годам он придает не такое большое значение. Выходит, я напрасно боялась. Да, Тони воистину удивительный мужчина… редкая способность любить… Итак, я прощаю тебя, но только если ты прекратишь эти душещипательные сцены. Хватит вздыхать, рыдать и ныть. Ничего сверхъестественного не произошло. Так что, пожалуйста, приведи себя в порядок и спускайся в столовую. — Она глубоко вздохнула, потянулась. — Нет ничего лучше, чем после долгого отсутствия вновь очутиться дома, — пропела мать и выплыла из комнаты.

Дома? Она называет Фартинггейл домом? Да это, скорее, преисподняя! Я стояла и смотрела на двери, за которыми давно уже скрылась мать. Господи, что же происходит? Может быть, я сплю? Может быть, опять меня навещают кошмары? Неужели и это случилось? Мать отказалась верить мне. Вместо поддержки, защиты и сочувствия я встретилась с ее равнодушными, даже неприязненными глазами. Она не захотела помочь мне. Она осталась за стеклянными стенами, которые отделяют от живой жизни мир ее грез. Она не интересуется ничем и никем, кроме себя. Сбылся мой давний жуткий сон: мама, которую я всегда любила и которой восхищалась, исчезла. Вместо нее появилась незнакомка — холодная и безжалостная. Я бросилась к своей кукле-подружке.

— Ангел, мой Ангел! — всхлипнула я. — Если бы только могла говорить… Мой единственный свидетель… Только ты веришь мне.

Однако в глубине души я сознавала, что, даже если бы мать услышала хор свидетелей, кричащих в мою пользу, она все равно не поверила бы. То ли не хотела верить, то ли действительно была не способна видеть очевидное. Впрочем, для меня это разницы не представляло.

Глава 18

Лицом к лицу

Я встала и оделась, чтобы спуститься к ужину. Несмотря на то что почти весь день ничего не ела, аппетита не было. В столовую меня тянуло другое — наивная мысль заставить все-таки мать поверить. Я думала, ей достаточно будет взглянуть на мое лицо, чтобы разобраться, где правда, а где ложь.

Даже волосы у меня висели унылыми прядями, отражая состояние души. Я нехотя взялась за расческу, открыв лоб, увидела свои глаза — потускневшие, безжизненные. Понуро, как заключенная, побрела вниз.

К моему удивлению, мама и Тони уже восседали за столом и, как ни в чем не бывало, беседовали. Их смех слышался еще из коридора. Заметив меня на пороге, они разом смолкли и повернулись в мою сторону. Тони стремительно глянул на мать, а затем улыбнулся мне.

— Тебе лучше, Ли? — поинтересовался он, надевая маску отеческой заботы.

Я промолчала. Пройдя на свое место, села и бросила на колени салфетку. Их тяжелые взгляды не отпускали меня.

— Я как раз говорила Тони о сестрах-близнецах Уолстон, — прощебетала мать самым беспечным тоном. — Ты, конечно, должна их помнить. Сколько я рассказывала тебе о них! Они тоже из Бостона. Мы неоднократно встречались. У каждой нога, как мое туловище! Близнецы-тюлени — вот как прозвали на курорте этих красоток. Ты бы видела их в бане! Две такие туши сидят на полке! — Мать откинула голову и звонко захохотала. — При взгляде на них любая женщина начинала ощущать себя тростинкой. Казалось, разом сбрасываешь фунтов двадцать. Самое смешное, когда подошел им срок уезжать, выяснилось, что сестры не только не сбросили вес, но набрали — каждая по пять фунтов. Скорее всего, они наедались булочками и пирожными в ближайшей деревне. Нет, подумать только — потратить такие деньги и поправиться на пять фунтов!

Тони покачал головой и засмеялся вместе с матерью. Не верилось, что они могут быть так легкомысленны. Казалось, ничего из того, что я сообщила маме, до нее не дошло. Так прошел весь вечер. Мать сыпала историями, безжалостно описывая отдыхающих, их грехи и причуды. Таттертон был идеальным слушателем: смеялся, когда следовало, становился серьезным, если речь заходила о делах или огорчениях.

Когда мать закончила с курортными рассказами, Тони принялся докладывать о своих успехах, точнее, о триумфальном шествии изысканных фарфоровых кукол. Чуть ли не на каждую его фразу мать оборачивалась ко мне, округляла глаза, явно надеясь на ответную реакцию. Но я не собиралась идти ей навстречу, не собиралась поступаться своими интересами ради нее. Со мной произошло страшное, я находилась в отчаянии, я страдала, и она, между прочим, могла, нет, должна была помочь мне. Хватило бы нескольких слов — для начала.

— Пойдем, я покажу тебе, что купила в Швейцарии, Ли, — заявила мать, когда нам подати кофе. — Все в моей голубой гостиной. У меня и для тебя есть подарки!!

Она встала, чтобы отдать распоряжения Куртису. Они беседовали в дверях. Поднялся и Тони. Он удержал меня за локоть и негромко, чтобы не услышала мать, произнес:

— Я просто хочу сказать, Ли, что не в обиде на тебя, хоть ты и наговорила Джиллиан Бог знает что. Мы с ней взрослые люди и понимаем, как трудно приходится девочке-подростку, которая вихрем врывается в океан женской чувственности.

Он мягко улыбнулся, полыхнув голубыми глазами. Подумать только, он меня прощает! Я пришла в бешенство от его беспечного тона. К горлу подкатил комок. Я сглотнула, прикусила губу.

— Ли, ты идешь? — позвала мать.

— Да! — крикнула я и только тогда в ярости развернулась, обрушив на него свой сверкающий взгляд, в котором полыхали ненависть и гнев. Ледяным голосом я проговорила: — Ты можешь на какое-то время заморочить ей голову, но позднее она все равно поверит мне, потому что такие гнусные личности, как ты, не в состоянии вечно скрывать свою сущность.

Он покачал головой, всем своим видом выказывая отеческое сочувствие и терпение. Это разъярило меня еще больше.

— А я-то надеялся, что с возвращением Джиллиан ты успокоишься и сумеешь иначе взглянуть на себя. Но теперь я вижу, как правы те, кто утверждает, что тяжело в наши дни воспитывать девочку-подростка. В любом случае я хочу, чтобы ты впредь была уверена во мне: я тебя понимаю, сочувствую и — запомни — никогда не подведу тебя.

— Ты отвратителен! — выдохнула я.

Тони все улыбался. Он даже попытался взять меня под руку, чтобы невинной парочкой пройтись по коридору, но я резко вырвалась.

— Не трогай меня! Не вздумай даже приближаться ко мне! Не прикасайся никогда!

Он кивнул и галантно открыл передо мной двери. Ничего не оставалось, как бегом догонять мать. К счастью, Тони не последовал за нами в голубую гостиную, где она разложила все свои покупки. Я сидела на диване и безучастно смотрела, как мать разворачивает передо мной бесчисленные джемперы, юбки, блузки, как нагромождает на столы статуэтки, керамику, футляры с драгоценностями. Мне она вручила золотые часы с бриллиантовой россыпью. Каждый предмет имел свою историю. Мать подробно рассказывала, где что она покупала, какова была обстановка в лавке или магазине, как реагировали приятельницы на то или иное ее приобретение. Она бессовестно хвасталась тем, что подруги следовали ее примеру, делали подобные покупки, ходили в те же магазины и кафе.