Экстаз в изумрудах - Бернард Рене - Страница 7

– «Истина делает свободным», – тихо перевел он, усаживаясь за стол, чтобы она могла осмотреться. – Не слишком оригинально, но мой прапрадед любил классику.

– Мне кажется, она и сегодня не устарела.

– Да, конечно. Один мой одноклассник выражал шутливое сожаление, что истина не делает богаче или счастливее, и теперь каждый раз, когда я читаю изречение, то вспоминаю его лицо и задаюсь вопросом.

– Каким? Был ли он прав?

Роуэн покачал головой:

– О, я знаю, что он был прав. У меня не заняло много времени, чтобы понять, что лучшие философские мысли высказываются в десятилетнем возрасте, остальное – чушь.

Гейл с трудом подавила улыбку.

– Я этого не знала.

– Вероятно, потому что не тратили время на изучение философии.

Она согласно кивнула.

– Сомневаюсь, что вольнодумие найдет поощрение, если молодая леди не делает успехи в музыкальных занятиях.

Он рассмеялся:

– Полагаю, вы не станете развлекать персонал игрой на фортепиано.

Ее улыбка опередила решение не поддаваться обаянию учителя.

– Чтобы подвергнуться риску оказаться на ступеньках крыльца за нарушение покоя? Миссис Эванс потребует моего выдворения, если я спою хоть одну ноту, доктор Уэст. – Она решила увести разговор в сторону от обсуждения ее недостатков. – Что стало с вашим приятелем, юным философом?

– Он умер в то лето от лихорадки вместе со своими сестрами и родителями.

Слова прозвучали как простая констатация факта, без всякого выражения, но Гейл была уверена, что за ними скрывалось нечто большее, поскольку возникла неловкая пауза.

– А здесь, – он прошел к другой двери на противоположном конце комнаты и толкнул ее, чтобы Гейл могла осмотреться, – ваша комната. Изначально она, разумеется, не предназначалась для дамы, но здесь есть отдельный туалет, так что, думаю, вам будет удобно.

Гейл заглянула внутрь и с трудом удержалась от выражения разочарования. В отличие от прелестной гостевой комнаты внизу со стенами цвета топленого масла и мебелью из розового дерева эта спальня была совсем крошечной и аскетической. У стены стояла узкая железная кровать с белым ватным матрасом, рядом – маленький туалетный столик. Два окна с белыми занавесками не давали комнате утонуть в кромешной мгле. На полу не было ковров, а на стенах – украшений, кроме зеркала в раме и выцветшей гравюры, рекламирующей Всемирную выставку 1851 года.

– Она… очень миленькая.

– Посторонитесь! – перебила их миссис Эванс, вошедшая с узлом постельного белья и полотенец в руках. – Я тут кое-что принесла, чтобы сделать комнату для мисс уютнее.

Гейл тотчас ощутила значительное облегчение.

– Как это любезно с вашей стороны, миссис Эванс!

Миссис Эванс проворчала в ответ что-то нечленораздельное и бесцеремонно бросила узел на кровать.

– Позже кто-нибудь из лакеев принесет ваши вещи. Думаю, вы можете размещаться. Постель вы убираете сами. Грязное белье я забираю раз в неделю по понедельникам. Он должно быть собрано до завтрака. В понедельник после обеда будет приходить Флоренс, чтобы вытереть пыль и подмести. Личные услуги она не оказывает! Вам самой придется за собой ухаживать и поддерживать комнату в чистоте и порядке.

Тон миссис Эванс заставил Гейл прикусить губу, потому что она не привыкла, чтобы с ней разговаривали как с прислугой и еще менее привыкла убирать постель и ухаживать за собой. Но рядом стоял Роуэн и смотрел так выжидающе, как будто знал, о чем она думает, и надеялся, что резкость миссис Эванс заставит Гейл взорваться.

«Если понадобится, буду спать на полу! И отсутствие обоев на стенах не заставит меня отступиться!»

– Благодарю, миссис Эванс. Пожалуйста, скажите Флоренс, что я постараюсь ее не напрягать.

Мягкость тона Гейл слегка сбила с экономки спесь. В дверях миссис Эванс повернулась.

– Вы… будете есть с прислугой или…

– Мисс Реншоу, – вмешался Роуэн, – будет обедать либо со мной на первом этаже, либо, что вероятнее, у себя в комнате. Боюсь, ей придется много заниматься, и, как вам известно, – он одарил экономку ослепительной улыбкой, превратив непоколебимую женщину в краснеющую девчонку, – если она будет ждать меня, чтобы обедать вместе, то умрет с голоду.

– Вы слишком много работаете, доктор!

– Вовсе нет, – уклонился он от ее материнской заботы, и Гейл подивилась, как дипломатично он превратил экономку в союзницу. – Я настоящий домашний тиран, но счастлив, что у меня есть вы, миссис Эванс.

Не удостоив больше Гейл ни единым взглядом, миссис Эванс с радостной поспешностью вернулась к исполнению своих обязанностей.

– Кажется, ваша экономка не одобряет меня, доктор Уэст, – вздохнула Гейл.

– Она будет в этом списке не первая, мисс Реншоу, – ответил он. – В связи с чем должен подчеркнуть, что ваша дверь запирается на надежный засов.

– Ясно.

Правда, вызвало недоумение, какая связь существовала между надежными засовами и миссис Эванс.

– Для защиты вашей добродетели, – добавил он, инстинктивно давая ей ключ к разгадке.

– Ясно, – повторила она чуть увереннее. – Не премину его использовать хотя бы для того, чтобы миссис Эванс не сомневалась, что под вашей крышей моя добродетель вне опасности.

– Постарайтесь, сделайте милость, – произнес он с загадочным огнем в глазах, отчего его приказ прозвучал почти гипнотически. Но проанализировать его она не успела. Роуэн уже отвернулся и прошел в лабораторию, продолжая обсуждать дела, связанные с ее ученичеством. – Я велю также принести вам в комнату небольшой письменный стол. Лаборатория – хорошее место для учебы, но вам нужно и личное пространство. Чтобы писать письма, например, а также вести всякого рода записи.

– Благодарю.

Практически не глядя на корешки, Роуэн принялся снимать с полок книги, как будто мог узнавать их на ощупь.

– Как ваша латынь?

– Очень хорошо, – самоуверенно ответила она.

– Вы изучали Гиппократа?

Она покачала головой:

– Боюсь, только опосредованно.

– Начнем с классики. Вы прочитаете все это, мисс Реншоу, чтобы знать, как собственную биографию. Я хочу, чтобы вы выучили все, что здесь написано, и при необходимости могли цитировать, как Библию.

Она с почтением взяла книги.

«Труды Гиппократа», «Афоризмы Гиппократа», «Fasciculus Medicinae», «Articella» и «Pantegni».[1]

Он осторожно положил ладонь на верхнюю страницу, возвращая Гейл из мира слов к реальности.

– Изучите их, мисс Реншоу. Хоть я и прошу вызубрить все, как Библию, я хочу, чтобы вы понимали, что это не религия. Правда, кое-кто из моих коллег клеймит еретиками и богохульниками тех, кто смеет спорить с древней мудростью. Тексты, безусловно, содержат элементы полезных сведений, но они не непогрешимы и не безошибочны.

Его слова повергли Гейл в изумление. Она всегда считала, что здоровье связано с балансом четырех соков организма: черной желчи, желтой желчи, флегмы и крови. Все, что она слышала от врачей в детстве, лишь укрепляло ее в этом веровании.

– Я думала, что медики все еще верят в четыре сока.

Он улыбнулся:

– Вера – это религия. А, как я уже сказал, медицина не религия. Мы служим науке. Если мы что-то и знаем наверняка, так только то, что мы почти ничего наверняка не знаем. Большое влияние на мою профессию оказали древние греки и арабы и их средневековые последователи. Но я еретик, мисс Реншоу.

– Тогда зачем просить меня изучать их, если вы не придерживаетесь этих учений? – удивилась она.

– Слово «еретик» имеет греческие корни и означает «тот, кто может выбирать», мисс Реншоу. Вы должны прежде научиться хорошо разбираться в научных школах, чтобы выбрать, какой придерживаться, а какую игнорировать. Эту ступень пропускать нельзя. Если вы и вправду хотите идти в ногу со своими современниками мужского пола, то должны хорошо владеть медицинским языком – изъясняться свободно и без ошибок. – Он добавил к растущей стопке еще один увесистый фолиант. – И не забывайте, что здесь, как я уже сказал, есть и полезные крупицы истины. Но они не лежат на поверхности, и найти их может лишь острый, пытливый ум.