Гибель гигантов - Фоллетт Кен - Страница 157

Служанка принесла желтую кашемировую шаль. Вальтер вернулся к Монике — она сидела на пне, Пьер лежал у ее ног. Вальтер подал шаль, и она накинула ее на плечи. Этот цвет ей шел, глаза казались темнее, а румянец ярче.

У нее было странное выражение лица. Она протянула Вальтеру его бумажник.

— Должно быть, это выпало у вас из пиджака, — сказала она.

— О, благодарю вас! — Он вернул бумажник во внутренний карман пиджака, все еще висевшего у него через плечо.

— Пойдемте в дом, — сказала она.

— Как пожелаете.

Ее настроение заметно изменилось. Может, она просто решила отказаться от него. Или еще что-нибудь случилось?

Его поразила внезапная мысль. А действительно ли бумажник выпал из пиджака? Или это она его вынула, стряхивая с его плеча необычайно раннюю пчелу?

— Моника, — сказал он, остановившись и глядя ей в лицо. — Вы заглядывали в мой бумажник?

— Вы сказали, что у вас нет тайн, — ответила она, и ее лицо залила яркая краска.

Должно быть, она увидела газетную вырезку, которую он хранил: «Леди Мод Фицгерберт всегда одета по последней моде».

— Это верх невоспитанности! — сказал он возмущенно. Но больше всего он злился на самого себя. Не надо было хранить эту компрометирующую фотографию. Если Моника поняла, что это значит, — могли понять и другие. Тогда его с позором вышвырнут из армии. Его могут обвинить в измене и посадить в тюрьму, а может, и расстрелять.

Хранить фото было глупо. Но он знал, что никогда не выбросит его. Это было все, что у него осталось на память о Мод.

Моника положила ладонь ему на руку.

— Я никогда в жизни не делала ничего подобного, и мне очень стыдно. Но поймите, я была в отчаянии. Ах, Вальтер, я так стремительно в вас влюбилась… и увидела, что вы тоже могли бы меня полюбить, — я поняла по вашим глазам, по тому, как вы улыбались, когда смотрели на меня. Но вы ничего не говорили! — У нее в глазах стояли слезы. — Все это просто с ума меня сводило!

— Мне очень жаль, что так получилось, — сказал он. Сердиться на нее было невозможно. Она вышла далеко за рамки приличий, открыв ему свое сердце. Ему было страшно жаль ее, жаль их обоих.

— Мне просто нужно было понять, почему вы от меня отворачиваетесь. Теперь я, конечно, понимаю. Она очень красивая. И даже немного похожа на меня. — Она вытерла слезы. — Она просто нашла вас раньше, чем я. Вы, наверное, помолвлены… — сказала она, проницательно глядя на него своими темно-янтарными глазами.

После того как она была с ним так откровенна, он не мог лгать. И не знал, что ответить.

Она догадалась, почему он колеблется.

— О боже! — воскликнула она. — Неужели вы женаты?

Это была катастрофа.

— Если это станет известно, у меня будут большие неприятности.

— Я понимаю.

— Я могу надеяться, что вы сохраните мою тайну?

— Как вы можете спрашивать! — воскликнула она. — Я не встречала никого лучше вас! Я никогда не сделаю ничего, что могло бы вам навредить. Я никому не скажу ни слова.

— Благодарю вас. Я знаю, что вы сдержите обещание.

Она отвернулась, пытаясь скрыть слезы.

— Пойдемте в дом.

В холле она сказала:

— Идите без меня. Мне надо умыться.

— Хорошо.

— Надеюсь… — Ее голос прервался, и она всхлипнула. — Надеюсь, она понимает, какая она счастливица, — закончила Моника шепотом и скрылась в боковой комнате.

Вальтер надел пиджак и собрался с мыслями. Потом поднялся по мраморной лестнице. Гостиная была выполнена в том же облегченном стиле: светлое дерево, портьеры зеленые с голубым. Вальтер решил, что у родителей Моники вкус получше, чем у его собственных.

Мама, взглянув на него, тут же поняла, что что-то не так.

— А где Моника? — бдительно спросила она.

Он выразительно приподнял бровь. Далее спрашивать было не принято, ведь не хотела же она услышать: «Моника пошла в туалет»!

— Она подойдет через несколько минут, — спокойно сказал Вальтер.

— Ты только взгляни! — сказал отец, помахивая листком бумаги. — Мне прислали это от Циммермана, чтобы я высказал свое мнение. Русские революционеры хотят проехать через Германию. Какова наглость! — Он уже выпил пару рюмок шнапса и был в приподнятом настроении.

— А какие именно революционеры? — вежливо поинтересовался Вальтер. Ему было не особенно интересно, но он был рад, что появилась тема для беседы.

— Из Цюриха! Мартов, Ленин и вся эта компания. Предполагается, что теперь, когда царя свергли, в России свобода слова, и они хотят вернуться на родину. Но не могут туда добраться.

— Наверное, действительно не могут, — задумчиво сказал Конрад, отец Моники. — Из Швейцарии в Россию мимо Германии не проедешь — любой другой наземный путь будет идти через линию фронта. Но ведь из Англии в Швецию все еще ходят пароходы через Северное море?

— Да, — ответил Вальтер, — но они не поедут через Англию, это большой риск. Англичане ведь задержали Троцкого и Бухарина. А через Францию и Италию было бы еще хуже.

— Значит, они застряли! — торжествующе сказал Отто.

— И что же, отец, ты посоветуешь министру иностранных дел Циммерману?

— Конечно отказать! Нам не нужно, чтобы эта зараза распространилась и на наших граждан. Кто знает, какую кашу эти черти могут заварить в Германии?

— Ленин и Мартов… — сказал Вальтер задумчиво. — Мартов — меньшевик, а вот Ленин — большевик… — Германская разведка активно интересовалась русскими революционерами.

— Большевики, меньшевики, социалисты, революционеры, — сказал Отто, — все они одинаковы.

— Нет, не все, — возразил Вальтер. — Большевики самые жесткие.

— Тем более не следует их пускать в нашу страну! — в сердцах сказала мать Моники.

— Но важно то, — продолжил Вальтер, не обратив на ее слова внимания, — что заграничные большевики настроены еще более радикально, чем в России. Петроградские большевики поддерживают Временное правительство князя Львова, а цюрихские — нет!

— Откуда ты все это знаешь? — спросила сестра Вальтера Грета.

Вальтер знал, потому что читал рапорты германских шпионов в Швейцарии, а они перехватывали почту революционеров. Но он сказал:

— Несколько дней назад Ленин в Цюрихе произнес речь, в которой заявил, что они отказываются признать Временное правительство.

Отто презрительно фыркнул, но Конрад фон дель Хельбард заинтересованно подался вперед.

— И что же вы думаете, молодой человек?

— Отказывая революционерам в разрешении проехать через Германию, — сказал Вальтер, — мы защищаем Россию от их подрывных идей.

Мать посмотрела на него озадаченно.

— Объясни, я не понимаю.

— Я считаю, что мы должны помочь этим опасным людям добраться до России. Оказавшись там, они либо постараются сделать нежизнеспособным русское правительство, что сведет на нет способность России вести войну, либо они возьмут власть и заключат мир. В любом случае Германия выиграет.

Несколько секунд стояла тишина: все обдумывали услышанное. Потом Отто расхохотался и захлопал в ладоши.

— Да, это мой сын! — сказал он. — Все-таки есть в нем кое-что от отца!

Здравствуй, милая подруга!

Цюрих — холодный город на берегу озера, — писал Вальтер, — но сейчас светит солнце и освещает воду, покрытые лесами холмы вокруг и далекие Альпы. Здесь улицы прямые, никаких изгибов: швейцарцы любят порядок даже больше, чем немцы! Как бы мне хотелось, чтобы ты была здесь, дорогая подруга, как бы мне хотелось, чтобы ты была со мной везде!!!

(Восклицательные знаки должны были навести почтового цензора на мысль, что письмо написано впечатлительной девушкой. Хоть Вальтер и был в нейтральной Швейцарии, он все же старался, чтобы по тексту письма не вычислили ни отправителя, ни адресата.)

Хотелось бы мне знать, страдаешь ли ты от нежелательного внимания достойных холостяков? Ты так прекрасна и очаровательна, что, наверное, так и есть. У меня та же проблема. У меня нет ни твоей красоты, ни очарования, и тем не менее мне делали авансы. Мама выбрала для меня кандидатуру из друзей моей сестры, причем это некто, кого я давно знаю и к кому хорошо отношусь. Сначала было очень трудно, и, боюсь, в конце концов этот человек понял, что я состою в отношениях, которые исключают возможность брака. Однако я верю, что наша тайна будет сохранена.