Гибель гигантов - Фоллетт Кен - Страница 44

— У меня крупные неприятности.

— Как всегда.

— Эти перекупщики с баржи просто мошенники!

— Наверняка еще и воры!

— Не смейся надо мной, сейчас не время.

— Тебе надо убраться из города, пока суматоха не уляжется.

Левка помотал головой, одновременно выдыхая дым.

— Одного с баржи я застрелил насмерть. Меня ищут за убийство.

— Ах, чтоб тебя! За убийство… — Григорий опустился на торчащие доски и обхватил голову руками.

— Трофим был тяжело ранен, полицейские его взяли, допросили, и он меня сдал.

— А как ты узнал?

— Полчаса назад видел Федора.

Федор был знакомый полицейский, за деньги делившийся информацией.

— Да, нерадостные новости.

— Есть еще хуже. Пинский поклялся, что найдет меня — тебе в отместку.

— Этого я и боялся, — кивнул Григорий.

— Что же делать?

— Езжай в Москву. В Петербурге тебе оставаться опасно.

— Но и Москва не так далеко, особенно теперь, когда есть телеграф.

Григорий понял, что Левка прав.

Снова прозвучал гудок. Скоро уберут сходни.

— У нас одна минута. Что ты собираешься делать? — сказал Григорий.

— Я мог бы поехать в Америку, — ответил Левка.

Григорий молча смотрел на него.

— Ты мог бы отдать мне свой билет.

Григорий не хотел даже думать об этом.

— Я мог бы взять твой паспорт и выдать себя за тебя…

Мечты Григория погасли, как туманные картины «волшебного фонаря», когда в зале включали свет и снова были видны мрачные цвета и грязь настоящего мира.

— Ты хочешь, чтобы я отдал тебе свой билет? — переспросил он, отчаянно оттягивая миг принятия решения.

— Спасешь мне жизнь… — сказал Левка.

Григорий понял, что ему придется это сделать, и от этой мысли больно сжалось сердце.

Он вынул документы из кармана своего лучшего костюма и отдал Левке. Он отдал ему все деньги, которые скопил на путешествие. Потом передал брату свой чемоданчик с дыркой от пули.

— Я вышлю тебе деньги на дорогу! — горячо пообещал Левка. Григорий ничего не ответил, но, должно быть, у него на лице было написано, что он не верит сказанному братом, потому что Левка стал с жаром уверять: — Обязательно вышлю, клянусь!

— Ладно уж, — сказал Григорий.

Они обнялись.

Левка побежал к кораблю. Матросы уже отвязывали трап, но Левка крикнул, и они его дождались.

Он взбежал на палубу.

Опираясь на перила, повернулся и замахал Григорию.

Григорий не мог заставить себя помахать в ответ. Он отвернулся и пошел прочь.

Корабль снова загудел, но он не оглянулся.

Правая рука без чемоданчика казалась странно легкой. Он шел через порт, глядел вниз, на черную воду, и вдруг поймал себя на мысли, что мог бы броситься туда. Он встряхнулся: не годится думать о таком! Но на душе было горько и тоскливо. Никогда судьба не давала ему ощутить радость победы.

Он брел, не поднимая глаз, и ему даже в голову не пришло остерегаться полиции: если его и арестуют, теперь это не имело значения.

Что же ему делать? Конечно, его возьмут обратно на завод, когда кончится забастовка: он хороший мастер, и все это знают. Наверное, стоило бы пойти сейчас и узнать, на какой стадии переговоры, — но он просто не мог заставить себя думать об этом.

Вскоре он подошел к харчевне «У Михаила». Хотел пройти мимо, но, случайно заглянув внутрь, заметил Катерину — она сидела на том же месте, что и два часа назад. Перед ней стоял остывший чай. И он понял, что должен рассказать ей о происшедшем.

Он вошел. В харчевне никого не было, только хозяин подметал пол.

Катерина испуганно вскочила.

— Почему ты вернулся?! — спросила она. — Ты что, не успел на корабль?

— Успеть-то я успел… — Он замялся, не зная, как ей сказать.

— Так что же?! — воскликнула она. — Левка… погиб?

— Нет, он жив, но его разыскивают за убийство. И ему пришлось уехать.

— Куда? — выдохнула она, словно что-то поняв.

— В Америку. Вместо меня.

— Не может этого быть! — закричала она. — Он бы меня не оставил! Я тебе не верю! — и залепила Григорию пощечину. Удар был слабый, девчоночий, и он только поморщился.

— Это ты заставил его уехать! Я тебя ненавижу! Ненавижу твою мерзкую рожу!

— Что бы ты ни говорила, хуже мне уже не станет, — ответил Григорий, обращаясь к самому себе.

Он пошел прочь, и крики вскоре смолкли, а сзади раздались торопливые шаги.

— Подожди! Григорий, не бросай меня! Прости, ну пожалуйста! — Он обернулся. — Раз Левка уехал, теперь заботиться обо мне придется тебе.

Он покачал головой.

— Зачем я тебе нужен? Сейчас тут выстроится целая очередь желающих о тебе позаботиться.

— Не выстроится, — сказала она. — Есть одно обстоятельство.

«Ну что еще?» — устало подумал Григорий.

— Левка не хотел, чтобы я тебе говорила… — У меня будет ребенок, — сказала она и зарыдала.

Григорий стоял, оцепенев. Ну конечно, у нее будет Левкин ребенок. А Левка знал. И уехал в Америку.

— Ребенок… — повторил Григорий. Она кивнула.

У нее родится ребенок, и он будет о них заботиться. Они станут одной семьей.

Он обнял Катерину и притянул к себе. Ее трясло от рыданий, и она уткнулась лицом в его пиджак. Григорий погладил ее по голове.

— Ничего, — сказал он. — Не бойся. Все будет хорошо. Я о вас позабочусь. И о тебе, и о ребенке… — и вздохнул.

Плавание на «Архангеле Гаврииле» проходило уныло даже для человека, выросшего в рабочих кварталах Санкт-Петербурга. Класс был только один, третий, и с пассажирами обращались так, будто они тоже часть груза. Корабль был грязный и загаженный, особенно тяжко приходилось в шторм, когда людей тошнило. Жаловаться было некому: никто из команды не говорил по-русски. Какой они национальности, Левка не знал, но его попытки пообщаться с моряками, используя поверхностные познания в английском и еще более скудный запас немецких слов, потерпели неудачу. Кто-то сказал, что они, должно быть, голландцы. Про такую нацию Левка и не слыхал.

Тем не менее у пассажиров преобладали радостные настроения. Левка чувствовал себя так, словно вырвался из темницы. Он ехал в Америку, где все равны! Когда на море было спокойно, пассажиры выходили посидеть на палубу и делились всякими историями об Америке: там из кранов течет горячая вода, а любой рабочий носит хорошие кожаные сапоги. Но больше всего говорили о возможностях исповедовать любую веру, вступать в любую политическую партию, высказывать свое мнение и не бояться полиции.

Вечером на десятый день плавания Левка играл в карты. Он проигрывал, даже когда сдавал. Проигрывали все, кроме Спири, парнишки с невинными глазами одного с Левкой возраста (он тоже ехал один).

— Спиря выигрывает каждый вечер, — заметил другой игрок, Яков. Хотя, по правде говоря, Спиря выигрывал только тогда, когда сдавал Левка.

Был туман, и корабль шел медленно. Море было спокойно, тишину нарушало лишь негромкое урчание мотора. Левка никак не мог выяснить, когда они прибывают. Все считали по-разному. Самые знающие пассажиры утверждали, что все зависит от погоды. Ну а члены команды хранили молчание, и вид у них был — не подступишься.

Когда наступила ночь, Левка отложил карты.

— Я на нуле, — сказал он. На самом деле у него был полный карман денег, но он видел, что у остальных денег на игру не осталось, — у всех, кроме Спири.

— Хватит, — добавил он. — А не то в Америке мне придется мозолить глаза богатым старушкам, пока какая-нибудь не возьмет меня в свой мраморный дворец вместо комнатной собачки.

Все засмеялись.

— Да кому ты нужен, брать тебя вместо комнатной собачки? — сказал Яков.

— Богатые старушки мерзнут по ночам, — хохотнул Левка, — а я могу пригодиться вместо грелки.

Игру закончили в хорошем настроении, и картежники разбрелись.

Спиря вышел на корму и оперся на поручень, глядя, как в туманной дымке исчезает пенистый след корабля. Левка подошел и встал рядом.

— Мне причитается семь рублей, — сказал он.