1812. Обрученные грозой - Юрьева Екатерина - Страница 18

В других обстоятельствах Докки, возможно, полностью бы отдалась танцу и твердой уверенной руке, которая обнимала и вела ее по зале. И, верно, была бы польщена вниманием знаменитого генерала, который не выходил у нее из головы весь вечер, но теперь ей было не до тщеславных мыслей, не до танца, не до умелого партнера, как и не до восхищения мужчиной, державшим ее в своих объятиях. Машинально выполняя отработанные па, она смятенно думала, что Палевский теперь знает, кто она, скорее всего, догадывается, что именно ее встретил на террасе, и тщетно пыталась понять, почему он захотел ей представиться и пригласил на танец. Ей было стыдно и неловко, ее терзали мысли об унизительном положении, в которое она попала.

— Я был знаком с вашим мужем, — наконец сказал он.

Это было неудивительно, покойный барон и граф участвовали в австрийском походе, но Докки не знала, как расценивать эти слова. Было ли это невинное упоминание об общем знакомом или какой-то намек в свете услышанных на террасе сплетен.

Она пробормотала что-то невнятное, а он, глядя на нее своими светлыми глазами, завел обычную для малознакомых людей беседу. Граф упомянул о бале, оркестре, о погоде, о достопримечательностях Вильны и развлечениях, которые здесь устраивались.

— Польские артисты третьего дня давали оперу «Сестры из Праги» неизвестного австрийского композитора, — говорил он. — Товарищи уговорили меня пойти в театр. И что же? В опере я не понял ровным счетом ничего. Зал был невелик, актеры — отвратительны, а то, что играл оркестр, никак нельзя было назвать музыкой.

Докки было тяжело поддерживать с ним даже такой светский разговор, но она нашла в себе силы упомянуть о красивых окрестностях города, Замковой горе и оперном театре, который ей также не понравился ни помещением, ни труппой, ни оркестром.

Волей-неволей она украдкой разглядывала Палевского, убеждаясь, что он вовсе не картинный красавчик, но чрезвычайно привлекательный мужчина с правильными, несколько суровыми чертами лица. Тонкий, чуть заметный старый шрам на скуле не портил, но придавал внешности генерала еще большую притягательность. И теперь, находясь так близко от него, когда она чувствовала исходящую от него силу, способную вскружить голову любой женщине, Докки поняла, почему все в таком восторге от Палевского, смотревшего на нее сейчас уже не равнодушно, как днем, но остро и пристально.

Какое-то время они протанцевали в молчании, и едва она немного успокоилась, как он вдруг сказал:

— Я видел вас сегодня на площади. Вы сидели в коляске с какими-то дамами…

— Это… — Докки вспомнила сплетни о том, как она отбивает женихов у своих юных родственниц, и с трудом выдавила из себя:

— …мои родственницы с дочерьми.

— Милые барышни, — заметил граф, — разве что несколько порывисты… Впрочем, это свойственно юности.

Итак, он не только заметил в коляске ее, но и Мари с Алексой, и девиц, пытавшихся выпрыгнуть из экипажа и бежать к генералам. «Наблюдательный», — Докки покосилась на него, наткнулась на проницательный взгляд, смутилась, как девчонка, и отвела глаза. «Умный и опасный, — мелькнуло у нее в голове. — Очень опасный…»

Она станцевала с ним не один тур, как предполагала, а весь танец. Она устала, но усталость была приятной и даже радостной, хотя у нее и не было поводов для радости. Вальс с Палевским принес ей немалое удовольствие, но ей предстояло расплатиться за это новыми нападками родственниц, ревностью и завистью знакомых дам и девиц, очередными сплетнями, выговорами от Вольдемара и… долгими воспоминаниями о том, как она танцевала с этим суровым, загадочным и неотразимым мужчиной. Но все же на какое-то время — пусть и короткое — Докки смогла забыть обо всех неприятностях и переживаниях, и была не то что счастлива, но находилась в некоем блаженном полусне, в состоянии той беспечности и возбужденного ликования, о каком еще недавно могла лишь мечтать.

Она была благодарна Палевскому, и не только за то, что он ни словом не обмолвился о невольно подслушанном разговоре двух сплетниц, как и не делал никаких намеков по поводу ее пребывания в Вильне, но и за этот вальс, принесший ей восхитительные ощущения, какие она до сих пор ни разу не испытывала в своей жизни.

Едва Докки рассталась с генералом, как барон Швайген повел ее танцевать котильон.

— Вы, оказывается, знакомы с нашим Че-Пе, — ревниво сказал он.

— Кто это? — не поняла она.

— Граф Палевский.

— Нас только что познакомила госпожа Головина, — как можно небрежнее ответила Докки. — Кстати, ее сын служит в вашем полку.

— Корнет, — кивнул барон.

— Она просила…

— Непременно присмотрю, — улыбнулся Швайген.

— Спасибо, — пробормотала Докки, подумав, какой все же барон славный человек. — Он у нее младший.

— Знаю, — мягко сказал полковник.

Помолчав, он все же спросил:

— И все же, позвольте полюбопытствовать, каким образом Че-Пе удостоил вас танца?

— Едва он меня увидел, как был сражен моей неземной красотой, — принужденно рассмеялась она. Ее саму мучил этот вопрос. — Конечно, случайно. Мадам Головина нас представляла друг другу, когда зазвучала музыка, и, вероятно, ему было неловко не пригласить меня на танец — он увидел, что я без кавалера…

— Че-Пе — и неловко?! — рассмеялся Швайген. — Такого просто не бывает.

— Почему вы его так называете? — спросила Докки.

— Четыре буквы «покой», — пояснил ей Швайген. — Павел Петрович Палевский — три «покоя»…

— А четвертая? — она была заинтригована.

— Клички лошадей генерал-лейтенанта по традиции начинаются с буквы «покой».

Докки вспомнила роскошного гнедого коня генерала, на котором он гарцевал сегодня в городе. «Интересно, какая у него кличка? Покой? Простор? Или что-нибудь из древнегреческого — Пегас, Посейдон…»

— …Персей, — услышала она голос барона и кивнула, не удивляясь, что генерал предпочитает древнегреческие имена, как и, верно, древнеримские. «Есть в нем что-то от той эпохи — сила, уверенность, бесстрашие… „Пришел, увидел, победил“», — вспомнила она известное латинское выражение, разволновалась, уразумев, куда завели ее мысли о Палевском, и потому обрадовалась, когда зазвучала музыка, возвещавшая начало котильона.

Впрочем, этот веселый танец ей вскоре так наскучил (особенно утомительно было дожидаться своей очереди исполнять фигуры), что она с трудом дождалась его окончания. К счастью, — поскольку пар было много, — танцующих разбили на несколько групп, а фигуры повторяли всего по нескольку раз, и танец длился не слишком долго. Докки неожиданно для себя поняла, что вся прелесть котильона была для нее потеряна именно в тот момент, когда она увидела, что граф Палевский не принимает в нем участия.

После танца она предложила своим родственницам поехать домой, но те были твердо намерены остаться на ужин, сервированный в душном, битком набитом столами и людьми помещении.

— Как ты смогла познакомиться с Палевским? — сразу спросила Мари, едва они уселись на свои места в углу столовой.

— Нас представила госпожа Головина — ее сын служит под его командованием, — ответила Докки, внимательно изучая тушеного цыпленка на своей тарелке. Ужин оказался весьма скромным, особенно за тем столом, где они расположились.

— Как полезно иметь много знакомых, — язвительно протянула Аннет. — Всегда кто-нибудь окажет любезность.

Докки промолчала, но заметила, как Жадова, Алекса и Мари многозначительно переглянулись. Барышни перешептывались между собой, бросая взгляды на Докки.

— Вы обещали нас представить генералу Палевскому! — вдруг в сердцах воскликнула Ирина, обращаясь к барону Швайгену, который сидел с ними за одним столом.

— Обещал?! — Полковник с недоумением посмотрел на покрасневших девиц, требовательно на него уставившихся.

— Граф мне не близкий приятель, — объяснил барон. — Он мой начальник, командующий даже не бригадой, а корпусом. У него под началом тысячи солдат и сотни офицеров. Мне жаль, что вы обманулись в своих надеждах, но ежели я мог, то сделал бы все возможное. Впрочем, баронесса теперь знакома с генералом, так что скоро, думаю, наступит и ваша очередь.