Хранитель волков - Лахлан Марк Даниэль - Страница 87

Ночью сынок хозяев решил посмотреть, что несет нищенка в своем узелке, но когда он уже собирался вырвать из ее рук замотанный в тряпки предмет, он случайно заметил обожженную половину ее лица и тут же вернулся в постель. Утром, стыдясь того, что хотел сделать ночью, парень подарил Саитаде теплый плащ, старые башмаки и грубую тунику, на которой до того спала их собака. Саитада поклонилась, благодаря семью за гостеприимство, и отправилась в долгое путешествие на юг.

Народ Аудуна его не забыл, и крестьяне, и пастухи указывали Саитаде, куда нужно идти. Снег на юге почти не шел, зато дул. пронзительный ветер. А люди по-прежнему соблюдали давнюю традицию этих земель оказывать гостеприимство путникам: они пускали Саитаду ночевать, а утром показывали ей дорогу. Саитада нашла конунга через два дня поисков в Железных лесах.

Один охотник прошел с ней половину пути, преисполнившись жалости к Саитаде из-за ее обожженного лица, а потом показал ей, в какую сторону двигаться дальше: держаться берез и спускаться ниже; если пойдет сплошной ельник, оставлять холм слева, Полярную звезду справа, а в остальном полагаться на удачу. После стольких лет, проведенных в темноте, по ночам у Саитады кружилась голова, и казалось, что она совершенно не защищена от неба. А какое это было небо! На нем то и дело вспыхивали огни, красные и зеленые сполохи, и ей казалось, что это боги зажигают свои сигнальные костры, готовые помочь в ее деле. Но Саитада не останавливалась, чтобы глазеть на небеса. Ее цель и боязнь замерзнуть гнали ее вперед.

На следующий вечер, под полной луной, она встретила его. Конунг сидел на камне и смотрел в озеро. Почти все озеро было сковано льдом, но в том месте, где в него стекал небольшой водопад, льда не было. Длинные серебристые волосы Аудуна блестели в лунном свете, словно вода или же прообраз водопада, который все-таки скоро одолеет мороз. Аудун не посмотрел на Саитаду, а так и сидел, уставившись в озеро. Не поворачивая головы, он произнес:

— Не зови меня на битву, незнакомец, в моих снах и без того тесно от рыдающих вдов.

Саитада ничего не сказала. У конунга не было костра, не было плаща, он сидел так неподвижно, что в струйках пара от собственного дыхания напоминал окутанную туманом скалу. Спустя какое-то время он взглянул на нее.

Ни один воин, ни один берсеркер не заставил бы его встать, но при виде Саитады он поднялся со своего камня.

— Госпожа, я думал о тебе, — произнес он.

Она склонила голову.

Конунг продолжал:

— Именно мысль о тебе завела меня сюда. — Он указал на воду. — Он здесь, тот человек, которого, как ты знаешь, я отправил на дно океана, и все остальные сородичи, которых я оставил на верную смерть. Мне кажется, что это волшебное озеро, оно питается не ручьями с гор, а слезами вдов и сирот, которых сотворил я.

Конунг повернул голову, чтобы взглянуть на водопад, затем снова посмотрел на Саитаду. Ни один враг не сумел бы привести его в такое волнение.

— Я раскаиваюсь, — проговорил Аудун. — Раскаиваюсь в том, что сделал с тобой. Твое лицо постоянно снится мне. Я отнял у тебя детей и бросил тебя чудовищам. И ради чего? Чтобы повлиять на судьбу, которая, как мы знаем, дается при рождении. Этот ребенок не принесет хордам непреходящей славы, а если и принесет, то я не понимаю, какую именно. Но даже если это случится, какая разница?

Саитада по-прежнему молчала. В ней не было ненависти к конунгу. Он всего-навсего перевез ее с одного места на другое, решила она, точно так она сначала попала к кузнецу, потом к крестьянину и священникам. Такая уж у нее судьба — быть всю жизнь в рабстве. И это не конунг, а ведьмы отняли у нее детей.

Аудуну все представлялось в ином свете, и он все сильнее сгорал от стыда. Это стыд погнал его прочь из своих земель, подальше от семьи и сражений, стыд заставил сидеть в промерзшем лесу, годами прислушиваясь к журчанию воды и сражаясь с той личностью, какой он был когда-то. И все-таки, если приходили разбойники, если нападали медведи или одолевал мороз, конунг не позволял себе просто уйти, не хотел умирать, он сражался за жизнь. Он охотился, вместо того чтобы погибать с голоду, пил, вместо того чтобы умирать от жажды. Саитада ошиблась. Аудун не сможет никого убить. Он не сможет убить себя. Он не в силах перешагнуть порог, через который толкнул стольких людей. Грядущее бесчестье занесло над ним могучий кулак, способный расплющить конунга в любое мгновение.

— Чего ты хочешь от меня, госпожа?

Саитада указала на север.

— Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? Но зачем? Ты вселяешь в меня жалость и отчаяние. Разве у тебя найдется для меня что-то еще?

Саитада посмотрела ему прямо в глаза и произнесла на его языке свое первое слово, если не считать имени Аудуна, слово, которое она слышала витающим по ведьминым пещерам, слово, которое срывалось с дрожащих губ мальчиков, шелестело в сиплом дыхании девочек.

— Смерть, — сказала она.

Саитада подошла к Аудуну и положила ему на руки свой сверток. Он развернул тряпки и в бледном свете ночного леса увидел ножны Лунного клинка. Он вынул меч, глядя, как холодный свет луны рассыпает искры по всему лезвию.

— Тогда я пойду с тобой, — сказал Аудун.

Саитада развернулась и пошла через лес.

Глава 49

ВОПЛОЩЕНИЕ

Все флюиды ведьмы были направлены на Лиейболммаи — она старалась отдать ему как можно больше силы, чтобы он затем сам навлек на себя беду. Ведьма приготовила для него петлю. Он же сунул в нее голову и спрыгнул. Когда шаман погиб в пасти волка, разум королевы ведьм освободился.

Она сама находилась в волчьей пасти, в самой нижней пещере, лежала голая на каменных зубах, прося богов со вниманием отнестись к ее страданиям и наградить откровением. Королева ведьм хотела открыть ту дверь, что вела в недра земли, к связанному богу, его змеям и чаше. Но она никак не могла его отыскать. Те коридоры, которые вели в его пещеру, были на месте, но вот самого Локи она не могла найти, не сохранилось даже отголоска его присутствия. Страдая от боли и отчаяния, теряя остатки разума, ведьма даже не заметила, что заговоренный ею меч исчез.

Смерть Лиейболммаи она ощутила словно молнию, разрезавшую небо, словно после долгой зимы в доме распахнули все окна и двери, впуская весенний воздух.

Королева ведьм с усилием поднялась с зазубренных камней и встала в луже собственной крови и экскрементов. Хотя королева ведьм легко пробиралась по каменным коридорам на ощупь, она приготовила перед испытанием небольшую лампу, зная, что ей захочется утешить себя видом пламени после блужданий в такой темноте. Она зажгла лампу, чувствуя, как все ее существо расслабляется. У нее в ногах лежал небольшой обрывок кожи с начерченной на нем руной вольфсангель. Ведьма коснулась ее и почувствовала, как символ отдался в сознании эхом. Руна вернулась к ней. Да, Один мертв, его забрал тот, кто только и мог его забрать, волк Фенрис, явившийся на землю. Она отдала повешенному богу его руны, позволила ему познать собственную сущность, и он создал заклинание, которое его же и убило.

Королева ведьм заковыляла по проходу, в котором был источник. Сложила ковшиком ладони, чтобы напиться, и когда подносила воду к губам, несколько капель просочились между пальцами. Ведьма почувствовала, что вода убежала слишком быстро. Она подняла камешек, покатала в руках. Он выпал из ее пальцев и поскакал по каменному полу. Не слишком ли далеко? Ей показалось, что слишком. Только Один способен пугать камни и воду, только Один может заставить воздух расступиться, а море — отхлынуть от берега. Он все еще жив. Несмотря на все ее усилия, бог жив!

Королева ведьм — хотя теперь она была королевой лишь для себя самой, потому что все ее подданные были истреблены, — осела в темноте, дрожа всем телом. Воздух в каменных коридорах шевелился. Она знала, что это дыхание бога. Он идет за ней, а она осталась одна: сестер, способных увеличить ее силу, нет, нет армии ведьм, которую можно отправить на битву, чтобы измотать его. Неужели ее обманули? Неужели какая-то магия, более изощренная, чем ее собственная, толкнула ее на убийство?