Икона - Олсон Нил - Страница 12

— Внушительная должность для такого возраста, не правда ли?

Теперь он начинал понимать. Это была не просто вежливая беседа. Его проверяли: справится ли он с этой задачей — оценить коллекцию ее деда.

— Да нет. Просто им нужен был человек, разбирающийся в православном искусстве, в иконописи восточной ветви православной церкви. А это как раз моя основная специализация. До этого я два года работал в Византийском музее в Афинах.

— Интересно. — Похоже, ее саму утомили ее собственные расспросы. — Ужасный кофе, я приготовлю свежий.

— Я с утра уже выпил его достаточно.

— Вы хотите приступить к работе, а я тяну время.

— Никакой спешки нет. — Так, надо быть осторожным. Это нелегко — показывать незнакомому человеку картину, с которой у вас связаны какие-то переживания. Одно дело — расставаться с ней, другое — наблюдать, как какой-нибудь так называемый эксперт оценивает ее, сводя до уровня предмета продажи.

— А это то, чем вы занимаетесь, мистер Спиар?

— Надеюсь, нет. Я просто попытался представить, что чувствуете вы.

— Вы хорошо все понимаете. Наверное, вам часто приходится делать это?

— Да, в общем, нет.

— Дело в том, что икона находится внизу. Там что-то вроде часовни, которую построил мой дед. Это особое место. Туда никто, кроме него, не заходил.

— Понятно. Ну что ж, мы — или вы — можем взять ее оттуда и рассмотреть здесь. В любом случае мне требуется хорошо освещенное помещение.

— Ой, извините, о свете я и не подумала. Я даже не представляю, что ее можно рассматривать где-то еще, вне этой странной комнаты. Наверное, поэтому я ее там и оставила.

— Вы меня заинтриговали.

— Наверное, я сгустила краски. Это просто небольшая молельня, место уединения старого человека. Ну кто сейчас устраивает молельни в доме?

— Вероятно, в душе ваш дед оставался преданным Средневековью.

— Да, именно так.

— Можно на нее взглянуть?

Какое-то время она безучастно смотрела на него. Она выглядела уставшей, наверное, недосыпала последнее время. Мысли с трудом пробивались в ее сознание.

— На часовню? Конечно, я хочу, чтобы вы на нее взглянули. А потом мы можем вынести икону куда-нибудь в хорошо освещенное помещение, чтобы вы могли ее осмотреть.

— Прекрасно.

— Ладно. — Поднявшись, она опять помолчала. — Я только хочу сказать, что дед воспринимал ее не как произведение искусства. Для него это было нечто святое, объект поклонения.

Мэтью почувствовал покалывание в затылке, порыв вопреки его воле раскрыть что-то свое, тайное.

— Это и является первоначальной целью создания иконы. Для этого она и была написана, — негромко произнес он.

Слова были выбраны правильно. Она, похоже, успокоилась, хотя все еще стояла не двигаясь.

— Странно. Его воспитывали в католической вере, но он предпочитал православное искусство. Как будто эстетические вкусы подталкивали его к другой вере. Конечно, из-за этого можно усомниться в его искренности, но дело в том, что для него любое искусство, даже не церковное, было священным.

Поняв, что ответа от него не ожидают, он улыбнулся.

— Надеюсь, — сказала она нерешительно, — эта религиозная беседа вас никак не обижает?

— Ни в коем случае. Я грек, религия у нас в крови.

— Мне следовало бы знать об этом. Мой адвокат знаком с вашим крестным… или что-то в этом роде.

— Да, именно так.

— Тогда Спиар — это…

— Спиридис. Мой дед до сих пор не может простить этого моему отцу.

— Понятно. — Она снова села, и все-таки он почувствовал, что понемногу продвигается вперед. — Значит, вы принадлежите к греческой православной церкви?

— Да, ну, если я вообще принадлежу к какой-нибудь церкви. Мой отец не религиозен, поэтому я имел довольно ограниченное отношение к религии.

— А ваша мать?

— Она-то как раз верующая. И мой крестный. Четки, церковные праздники, дни святых и прочее. Нас водили в церковь на Пасху, объясняли, что это за праздник.

— «Нас» — это кого?

— Меня и мою сестру.

— А ваша сестра религиозна?

Да к чему она клонит наконец?

— Нет, она унаследовала от отца научный склад ума.

— А у вас, мистер Спиар, научный или духовный склад ума?

— Пытаюсь сочетать и то и другое. Мое образование основано на научном подходе, но мою работу нельзя понять без постижения религии.

— Какой осторожный ответ.

— Я пишу шпаргалки на рукаве.

— На случай если вас начнет пытать какое-нибудь невоспитанное существо типа меня? — Она засмеялась. — Извините, я просто пытаюсь вас получше узнать. И похоже, затягиваю дело.

— Если вам неудобно заняться этим сейчас, мы можем назначить другое время, хотя, признаюсь, меня бы это огорчило.

— Да нет, все нормально. Вы исключительно терпеливы.

— Кстати, вы можете называть меня Мэтью.

— Мэтью. Хорошо. Я обычно откликаюсь на Крис.

— Обычно?

— Обычно.

— Мне можно называть вас Крис?

Ее долгий пристальный взгляд можно было истолковать по-разному, поэтому он решил просто не обращать на него внимания. Она отнесла обе кружки в мойку и какое-то время стояла спиной к нему.

— Думаю, нет. Зовите меня Ана.

— Ана. Хорошо.

— Следуйте за мной, Мэтью.

Помещение было небольшим, примерно двадцать на двенадцать футов. Освещенность других комнат еще более подчеркивала царившую в нем темноту. Единственным источником света были голубые, красные и желтые лучи, проникавшие через шесть небольших витражных окон. Мэтью удалось различить скамью, подсвечник, прямоугольные иконы на стенах. На тех из них, которые были ближе к нему, можно было разобрать детали: фигуры людей, крест на фоне серо-голубого неба. Однако он не мог разглядеть икону, висевшую прямо напротив арочного проема, пока хозяйка не повернула выключатель в соседней комнате, и тогда Пресвятая Богородица Катарини медленно показалась из темноты.

Икона, размером примерно двадцать четыре на тридцать дюймов, была сильно повреждена по краям. На первый взгляд она могла показаться почти абстрактной: светящееся золотое поле и красно-коричневый клин, врезающийся в него снизу и занимающий почти все пространство иконы. Однако то, что выглядело как клин, на самом деле оказалось одеянием, окутывавшим тело и голову женщины. Ее руки были подняты к груди в мольбе. Мэтью отчетливо видел капюшон, но в темноте не мог разобрать черт лица. Кроме глаз. Глаза притягивали к себе, и Мэтью вдруг осознал, что помимо воли прошел полкомнаты по направлению к иконе. И хотя он видел фотографию иконы, он оказался не готов увидеть эти парящие глаза. Большие, темно-карие, почти черные, миндалевидные — в лучших традициях восточной иконописи. Проникающие, всепонимающие, всепрощающие или, скорее, готовые к всепрощению, но только после чего-то, о чем они молили. Мэтью смотрел прямо в эти глаза и в конце концов был вынужден отвести взгляд.

— С вами все в порядке? — тихо прозвучал ее голос у него за спиной.

— Да.

— Они внутрь проникают, да? Эти глаза. Я не могу долго на них смотреть.

— Да, они очень выразительны.

— Немного даже пугающие, мне кажется. Красивые, но оценивающие. Так ощущаешь религию в молодости.

— Полагаю, религия имела несравненно большее значение в те времена, когда была написана эта икона.

— Я думаю о шедеврах Возрождения. — Сейчас она стояла рядом с ним, произнося слова тихо, почти ему на ухо. — С точки зрения мастерства они безупречны. Мария всегда безмятежна. И все-таки здесь больше какой-то силы, жизненности. Она выглядит грозной. Как божество. Хотя на самом деле Богородица не относится к божествам.

— У греков относится.

— Простите мне мою болтовню. Я могу свалить вину на кофе, но на самом деле я нервничаю, когда нахожусь здесь.

— Чувство вины?

— Может быть. На мой взгляд, эта работа бередит душу. Дед мог сидеть перед ней часами — не знаю, как он это выдерживал. — Он почувствовал на шее ее дыхание: она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Он вообще-то здесь умер.