Покров для архиепископа - Тримейн Питер - Страница 46

— Через день-два, женщина, — заверил ее Лициний.

Она что-то злобно пробурчала. Потом ответила:

— Да я смотрю, вы забираете имущество, которое по праву принадлежит мне как компенсация!

Фидельма даже раскрыла рот от неожиданности, услышав от этой женщины латинский правовой термин bonorum veditio.

— Вам часто приходилось присваивать имущество постояльцев, которые не платили за комнату?

Она поджала тонкие губы и покачала головой.

— Никогда. Мои постояльцы всегда платили исправно.

— Тогда откуда вы знаете это выражение — bonorum veditio?

Хозяйка постоялого двора насупилась.

— Вам-то что за дело? Я свои права знаю.

Лициний посмотрел на нее и нахмурился.

— У тебя такие права, какие я скажу, — сказал он с угрозой. — Говори по-человечески и отвечай на вопрос. Где ты выучила такое ученое выражение?

Женщина пугливо сжалась от его гневного голоса.

— Это правда, — заныла она. — Мне грек сказал, что я имею на это право, и он-то хоть монету мне дал, когда уносил мешок из комнаты умершего брата!

Теперь все внимание Фидельмы принадлежало ей.

— Грек? Из чьей комнаты он унес мешок?

Женщина заморгала, поняв, что сболтнула лишнее.

— Ты мне это прекрати, — велел Лициний. — Не то будешь сидеть в тюрьме и нескоро еще сможешь обсуждать свои права.

Женщина чуть заметно задрожала.

— Ну… он обыскал комнату брата Осимо Ландо и ушел с мешком…

— Ты сказала, грек? — допытывался Лициний. — Это хозяин этой гостиницы? Грек дьякон Биэда? Ты что, не сказала ему о приказе ничего не трогать здесь без нашего разрешения?

— Нет, нет, — торопливо ответила она, качая головой. — Не ублюдок Биэда. Греческий лекарь из Латеранского дворца. Его все знают.

От изумления Фидельма невольно отшатнулась назад.

— Греческий врач из Латеранского дворца? Вы хотите сказать — Корнелий? Корнелий Александрийский?

— Он самый, — подтвердила женщина, упрямо хмурясь. — Он мне и сказал, что я имею право…

— Когда он приходил обыскивать комнату Осимо Ландо? — спросила Фидельма.

— Почти час назад.

— Бьюсь об заклад, он пришел, как только узнал о самоубийстве Осимо, — решил Эадульф.

— И из комнаты он вышел с мешком?

Женщина уныло кивнула.

— Какого размера был мешок, большой или маленький?

— Средний. Точно могу сказать, там был металл — когда грек шел, в мешке позвякивало, — предположила женщина, силясь хоть как-то завоевать их расположение. — И он сказал, что даст мне пять сестерциев, если я пойду в комнату Осимо Ландо, найду там пять книг и спрячу у себя, чтобы он мог потом вернуться и забрать их. Я спрятала три из них, когда пришли вы. У вас сейчас еще две.

— А зачем он это сделал? — спросила Фидельма.

— Потому что он не мог унести их вместе с мешком, — ответила та, не поняв вопроса.

Фидельма открыла было рот, чтобы объяснить ей, но тут Эадульф победно провозгласил:

— Значит, Корнелий все это время был участником и кражи, и убийства!

— Это мы еще посмотрим, — ответила Фидельма. — Принесите те три книги, что вы унесли из комнаты Осимо Ландо.

Женщина неохотно повиновалась. Это были старые книги. Греческие. И, как и подозревала Фидельма, в них легко было узнать медицинские труды. Она озадаченно покачала головой. Путь к разгадке тайны убийства Вигхарда, казалось, просто выстлан греческими медицинскими текстами.

— Вы знаете, где живет Корнелий? — спросила она у Лициния.

— Знаю. У него небольшая вилла возле арки Долабеллы и Силана. Мне поднять стражу?

— Не надо. Нам еще далеко от того, чтобы распутать эту головоломку, Лициний. Сперва мы спрячем наши находки в надежное место в оффициуме, а потом пойдем к Корнелию на виллу и посмотрим, что он может нам сказать по этому поводу.

Женщина смотрела на них поочередно, пытаясь понять, о чем они говорят.

— А со мной что? — спросила она уже чуть более уверенно, убедившись, что, по крайней мере, ее не собираются вести в тюрьму прямо сейчас, как утверждал Лициний.

— А ты держи язык за зубами, — отрезал тот. — И если я вернусь и увижу, что в комнатах Ронана и Осимо что-нибудь еще пропало, хоть таракан со стены или волос с одеяла, то, будь уверена, я позабочусь о том, чтобы тебе никогда больше не пришлось думать о плате за комнаты. Всю оставшуюся жизнь ты будешь жить совершенно бесплатно в самой паршивой тюрьме, какую я смогу найти. Это понятно?

Женщина пробормотала что-то совсем невнятное и скрылась в своей комнате.

Когда они вышли, Фидельма мягко упрекнула Лициния:

— Вы были чересчур грубы с ней.

Лициний поморщился.

— С такими, как она, по-другому нельзя. Все, что им нужно от жизни, этим простолюдинам, это добыть как можно больше денег.

— Но ведь для них это единственный способ вырваться из нищеты, в которой они живут, — заметила Фидельма. — Их правители дают им понять, что спасение приходит с накоплением богатств. Стоит ли осуждать их за то, что они следуют этому примеру, пока у них нет перед глазами лучшего образца?

Лициний осуждающе посмотрел на нее.

— Я слышал, у вас в Ирландии у всех такие отчаянные взгляды. Это еретик Пелагий так учил?

— Мне казалось, мы все следуем тому, чему учил наш Господь Иисус. «При этом сказал им: смотрите, берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения». Так говорил Господь, согласно Луке.

Лициний покраснел. Эадульф, заметив его смущение, поспешно предложил:

— Давайте поскорее отнесем и спрячем книги, а потом пойдем искать Корнелия.

— Да. Книги должны быть в сохранности, — согласилась Фидельма. — Потому что я чувствую, что им во всей этой тайне отведено очень важное место.

Оба мужчины посмотрели на нее, но она не стала ничего уточнять.

Вилла Корнелия Александрийского находилась неподалеку, на холме Целии. Там, поверх древней арки в честь Долабеллы и Силана император Нерон выстроил акведук, ведущий к соседнему холму, Палатину. С северных склонов холма открывался впечатляющий вид на Колизей, с виллы же Корнелия, за небольшой долиной, был виден сам Палатинский холм с древними живописными постройками. Эадульф рассказал Фидельме, что именно с этого холма, четырехгранного Палатина, и начинался Рим. Здесь жили самые выдающиеся граждане республики, потом деспоты-цезари строили здесь свои пышные дворцы; здесь правили короли остготов, а теперь их языческие капища сменялись христианскими храмами.

— Под каким предлогом вы предлагаете пойти к Корнелию? — спросил Эадульф, когда все еще немного угрюмый Фурий Лициний указал на виллу.

Фидельма задумалась. По правде говоря, она не имела ни малейшего представления. И в глубине души жалела о том, что так поспешно решила идти туда и не взяла с собой декурию дворцовой стражи, как предлагал Лициний. Сумерки наползали на город. Надо было просто послать отряд стражи и привести Корнелия в оффициум на допрос. Но слишком многое еще оставалось непонятно. И казалось, что на каждом следующем шагу возникает еще дюжина новых вопросов.

— Ну? — сказал Эадульф.

Вопрос решился сам собою, прежде чем она успела раскрыть рот для ответа.

Они стояли на углу улицы напротив стен виллы. Шагах в двадцати позади них были деревянные ворота, ведущие в сад. Определенно, Корнелий Александрийский жил в достатке. И вот внезапно ворота распахнулись, и оттуда вышли трусцой двое носильщиков с лектикулой. Фидельма, Эадульф и Лициний отпрянули назад в темноту. Откинувшись на кресле лектикулы сидел сам Корнелий, и на его коленях был ясно виден мешок.

Носильщики рысцой побежали на запад, вниз по холму, направляясь к красивой церкви у его подножия.

— Он куда-то несет мешок, — без нужды прокомментировала Фидельма. — Пойдем за ним.

Идти надо было быстро, чтобы не отставать от спешащих вперед носильщиков лектикулы. Чтобы не упускать их из виду, им то и дело приходилось самим сменять шаг на недостойную рысцу. Несмотря на головокружительную тряску недавней поездки, Фидельма теперь пожалела, что у них больше нет одноконной колесницы, на которой они легко догнали бы преследуемых. Они пересекли небольшую площадь перед церковью и оказались у подножия Палатинского холма.