Всем смертям назло - Титов Владислав Андреевич - Страница 51

— Рак желудка. Я скрывал от него, но он знал. И мужественно боролся. А за день до смерти ваш отец позвал меня в палату и предложил ампутировать ему руки для пересадки их своему другу. — Кузнецов глотнул комок, подступивший к горлу, и протянул Горюнову клочок бумаги. — Это письменное согласие на операцию. Храните этот документ. Детям своим покажите…

— Кому он предлагал свои руки?

— Сергею Петрову, шахтеру. Можете побеседовать с ним. Он был другом вашему отцу.

Горюнов, закрывшись руками, плакал…»

И потом, после описанного в повести отъезда Сергея Петрова в Луганск, шла такая глава:

«Внезапно появившаяся туча на самодовольном небосклоне Валерия Горюнова росла и мрачнела. Сообщение матери о том, что у него есть родной отец, не очень тронуло его. Гром грянул позже. Горюнов даже не знал, что поразило его больше, смерть отца или его поступок с жертвой рук. Поступок был непонятен. И непонятен потому, что еще тогда, в шахтерской больнице, когда Сергей попал к нему, он списал его жизнь со счетов. И в тот день, принимая из рук Кузнецова расписку Егорыча, Валерий почему-то вспомнил слова Бадьяна, сказанные полгода назад: „Уж ты-то своей рубахи никому не отдашь!“

С Петровым он встречаться не захотел. Ему стало стыдно и перед Кузнецовым, и перед Сергеем, и перед самим собой. Был ли то зов крови или прозрение совести, он еще не разобрался. Расписка отца, словно нагретый добела лист железа, жгла ему руки. И чем больше он вчитывался в слова, написанные там, тем острее ощущал на себе укоризненный взгляд человека, которого он не знал, но который был ему отцом.

Никогда еще Горюнов-младший не чувствовал себя таким одиноким. Потребность с кем-то поделиться, излить свою душу не давала покоя. Но перед кем? Друзей у него не было. С матерью и отчимом говорить не хотелось. Они не могли открыть ничего нового, посоветовать, успокоить. Они могли точно так же, как и их сын, при упоминании имени Ивана Егорыча горбиться и сокрушаться. Они испытывали еще более тяжелое чувство, потому что обманывали сына. Нет, мать и отчим не интересовали его.

„Каким он был, Иван Егорович Ларин? — все чаще спрашивал себя Валерий. — Какую жизнь прожил? Как же надо любить людей и жизнь, чтобы в свой последний час решиться на такой шаг?! Откуда у него такая щедрость?. Почему ее нет у меня? Я же его сын“.

Желание встретиться с Сергеем Петровым становилось все настойчивее. И когда оно стало непреодолимым, Валерий Иванович бросил все дела и, преодолевая неудобство, поехал в Донецк к Петрову».

Далее, уже в дневнике Сергея, была запись о том, что к нему приехал его самый первый врач Валерий Горюнов. Это удивило и озадачило его. Горюнов побыл у них несколько часов и уехал, сказав, что в Сибирь.

На большую закрутку сюжета меня не хватило. Я долго не решался отослать эти главы и некоторые другие, так и не вошедшие в повесть, потом отослал и через несколько дней гонял, что повесть моя в таком изуродованном виде не должна видеть свет. Я написал письмо с просьбой вернуть ее. Рукопись мне не вернули. Пришлось писать другое письмо, требовательное, в резких выражениях, и рукопись, как бумеранг, вернулась ко мне. Вновь мой Сережка был со мной, лежал на письменном столе и обидно перекатывал крутыми желваками: опять не удалось пробиться к людям… Но до «Юности» уже было недалеко.

«Дорогой товарищ Титов!

Я работаю журналистом в центральной молодежной газете „Народна младеж“. г. София. Заканчиваю университет. Сейчас вплотную занялся своей дипломной работой. Само название объясняет неожиданность моего письма „Идейно-эстетический анализ повести Владислава Титова „Всем смертям назло…““. Работа заказана кафедрой советской литературы (я изучаю болгарскую филологию).

Почему выбор пал именно на вашу повесть?

Я ее прочитал сразу, как только она вышла в журнале „Юность“. После окончания средней школы я работал два года плотником, и однажды случилось несчастье. Машина (банциг) лишила меня трех пальцев левой руки. Это ни в какое сравнение с вашим несчастьем не идет, конечно. Но то, что я пережил тогда, в какой-то мере похоже на ваш случай. Поэтому прочитал повесть „на един дых“ и, когда пришлось выбирать произведение для дипломной работы, не очень-то колебался.

Есть и другое, чисто литературное соображение. В последние годы определенно приобретает качества настоящей современной литературы так называемая документальная проза. Я убежден, что современный читатель ищет именно такую литературу. Потому что жизнь — самый великий художник и в ней есть достаточно художественно целостных моментов; писатель должен их обнаружить (это совсем нелегко), отделить ненужное и написать точно и эмоционально.

Надеюсь, вам будет нетрудно ответить на мои вопросы относительно конкретных целей дипломной работы.

1. Некоторые подробности, касающиеся рождения повести (так называемая творческая биография), хотя ее история — сама повесть.

2. Ваши теперешние рассуждения о документальной прозе.

3. Что вы думаете о мемуарной литературе и есть ли в вашей повести элементы мемуаристики?

4. Кроме повести, есть ли другие произведения?

5. Будет ли напечатана повесть отдельной книгой, где и когда?

6. Сообщите, пожалуйста, номера газет и журналов, где опубликованы материалы, касающиеся вашей биографии и творчества.

7. Какой интерес пробудила повесть за рубежом?

8. Над чем работаете сегодня? Если можно, пришлите мне свои рассказы, они будут интересны для болгарского читателя, я могу перевести их для радио или для нашей газеты. Возможно, вы еще не знаете, но в шахтерском городе Перник, что близ Софии, местная газета перепечатала вашу повесть целиком и провела среди шахтеров грандиозную читательскую конференцию.

После защиты дипломной работы я предложу молодежному журналу „Пуле“ отрывки из моих принципиальных рассуждений.

Счастья, успехов, твердости желаю вам и вашей супруге Рите.

Болгария, София, Илия Пехливанов».

«Дорогой друг!

Ваша повесть вошла в мое сердце и тронула меня до глубины души. Вы и ваша жена — настоящие герои. Я преисполнена глубокого уважения и удивления по отношению к вам.

…У меня тоже немало различных семейных хлопот, и я не раз уже теряла веру в себя, но, прочитав повесть, верю, что все человек может превозмочь.

Пишите и дальше, у вас это должно очень получиться. На нашем предприятии все читают эту повесть и говорят о вас и о советских людях как о мужественных и стойких борцах…

Примите мой сердечный привет и заверения в том, что в Польше у вас есть настоящие друзья, восхищающиеся вами и глубоко уважающие вас.

Польша, Забже. Янина Мажгц».

Я и сейчас не могу вспомнить, как вошел в кабинет, поздоровался и, кажется, без приглашения сел на диван. В груди отчаянно билось сердце, на лбу выступил пот. Он встал из-за стола и подошел ко мне.

— Так вот ты какой!

Рядом со мной стоял сам Полевой. Живой, настоящий писатель, автор «Повести о настоящем человеке», которую когда-то я взахлеб, не отрываясь, прочитал и бредил стать летчиком. «Боже мой, не сон ли такой счастливый приключился со мной?»

Полевой. Позвольте мне называть вас Славой? Так вот, не так уж часто бывает, чтобы большой журнал в двух номерах, один за другим печатал начинающего автора. Еще не весь тираж первого номера развезен по стране, а мы общими усилиями расчистили место для вашего рассказа «Раненый чибис». Рассказ нам кажется отменным. Есть у вас, Слава, божий дар. Его надо беречь и умножать. Нас очень радуют ваши успехи. И все же хочу предупредить: не обращайте внимания на шумиху! Она, видимо, будет. Уже поднимается. Ну а вы старайтесь не замечать ее. К сожалению, мне не довелось быть знакомым с Николаем Островским. Но я давно и хорошо знаю Маресьева. Сколько лет вокруг его имени стоит шум-гам, а он скромно делает свое большое дело. К тому же в зимнее время непременно два часа в день катается на коньках, а летом на велосипеде. Очень легко было поддаться соблазну, но Маресьев остается таким, каким был. Кстати, у нас в городе Калинине — я ведь тверяк! — на сей счет говорили так: чем больше чести, тем меньше слов.